Очерки истории Ларес

И не так удивительно было само это намерение, и не то, что девушку эту никто прежде не видел и не знал, но сама внешность девушки повергла нас в состояние немого молчания, столь она была странна и необычна. Хотя много разных людей можно было повидать, путешествуя в дальних странах, она была слишком необычной. Черты ее были правильны, но совершенно невзрачны, она была белой, бледной как тень, тщедушной, с тонкими и прямыми, какими-то пепельными волосами. Словом, похожа она была скорее на слабый призрак, чем на живого человека.

Одежда ее была простой и совершенно неопрятной, по всему ее виду можно было сказать, что она происходит из крайне бедной и низкородной семьи. Он держал ее за руку очень осторожно, словно опасаясь раздавить эту хрупкую ладонь, но она дрожала всем телом, по щекам ее текли слезы, а глаза были полны ужаса. Видя ее горе и всеобщее наше замешательство, он отпустил ее руку и неожиданно рассмеялся. Она стояла, не двигаясь, она даже перестала плакать и только смотрела на него во все глаза. Он позвал переводчика, должно быть, полагая, что она молчит, так как не понимает нашего языка. И когда переводчик пришел, через него он заговорил с ней и сперва рассказал о том, кто он. А после спросил ее – и спросил о том, что повергло нас в еще большее замешательство. Ибо он спросил ее, готова ли она стать его законной женой и царицей. Мы стояли, по-прежнему, молча, потому что и говорить и удивляться было бесполезно. Однажды, когда много ранее, на Земле, он так же неожиданно объявил о своем намерении жениться на дикарке Роксане, дочери мелкого местного царька, многие сразу нашлись, кто возжелал умерить его юношеский пыл разговорами о нежелательности неравного брака, хотя все эти аргументы разбивались об одно – о неоспоримую и неописуемую красоту этой женщины, которую по праву и без всякой лести впоследствии, когда она уже стала его женой и царицей мира, называли прекраснейшею из всех. Но теперь – теперь, кем бы ни была эта девушка, и как бы она ни выглядела, никто уже не смог бы и даже не счел бы себя в праве с ним поспорить. Ведь он был единственным, благодаря кому мы все были живы, здоровы и спокойны, он был единственным, кто поддерживал мир в порядке. Кто мог бы корить его за то, что сам он этот порядок нарушает? Между тем девушка задрожала и зарыдала еще пуще прежнего, а потом словно смирилась, сказав лишь, что «отец ей никогда не позволит». Тогда Александр подошел к ней, с улыбкой прижал к себе и ответил, что обязательно уговорит ее отца.