Очерки истории Ларес

Я так надеялся, что ты выздоровеешь, но нас выгнали на холод и дождь и я не могу сделать так, чтоб было тепло. Ты говорил, я умею разжечь костер из мокрых веток, но я не умею разжигать костра под ливнем, тем более что здесь нет вовсе никаких веток. Только вода и камни. Увы, прости меня, прости…

- Сариэ, - произнес больной тихо, но на удивление уверенно. – Мне не холодно совсем. Мне тепло. Это правда. Дай руку, - и он высунул свои тощие пальцы из-под складок плаща.

Сариэ коснулся этих пальцев, сжал его ладонь.

- Видишь, - сказал Фриу-Фриу, и глаза его словно чуть хитровато блеснули. – У меня теплая рука. Это у тебя рука холодная. Твои пальцы дрожат, ты замерз совсем – а говорил, что никогда не мерзнешь. Ты бы лег и укрылся тоже плащом, так, как мы раньше с тобою под одним плащом спали. Не плачь, ложись, поспи, не спеши никуда.

- Хорошо, - ответил Сариэ. Он почти беззвучно и до странности покорно развернул плащ, укутывающий больного, скользнул вниз и улегся на земле рядом с ним, лишь положив его голову и плечи себе на грудь как на подушку, чтоб не дать ему касаться холодных камней и промокшей попоны, укрылся вместе с ним плащом и наконец почти мгновенно провалился в небытие.

*

Под вечер Сариэ проснулся. Проснулся он от того, что было тихо. Вода больше не лилась, не билась, не трещала, не врезалась в камни, падая с неимоверной высоты. Он открыл глаза, и какая-то белизна поразила его.

Фриу-Фриу не просыпался. Он лежал тихо. Он, кажется, был без сознания. Сариэ вывел коня, подхватил друга, и направился дальше, сам не зная куда, просто туда, где скалы расходились и можно было проехать. А снег все плотнее налипал на плащ, и все гуще загораживал пространство перед ними.

Но к темноте они доехали до какого-то низовья и нежданно наткнулись на дверь. Это действительно было неожиданно: горы казались безжизненными, и то, что кто-то здесь живет, представлялось неимоверным. Однако снег падал, скрывая все впереди, и темнота спускалась, а прямо перед ними в склоне горы виднелась дверь. Маленькая, простая, ни на что не претендующая, из нескольких неровно приставленных друг другу и плохо обработанных досок.