Броллахан

И Лаклан нашел в темноте ее губы и поцеловал, как целовал, должно быть, только в их первую ночь: нежно, но страстно, так, словно ее одну и желает целовать во всем белом свете. В голове вдруг стало пусто. Ужас схлынул, новые чувства и мысли не пришли, и Ровайн точно стояла нагая перед всем миром. Лаклан дернул шнуровку, распустил ее, и платье послушно скользнуло к ногам Ровайн. Мозолистые сухие руки погладили ее обнаженное, жаркое в эту минуту тело. Нежно. Изучая, исследуя, пробуя на вкус скользнули по коже губы. Ровайн застыла, закаменела, не смея пошевелиться.

В любую минуту это могло обернуться привычным кошмаром, в котором Лаклан швыряет ее на постель, чтобы удовлетворить свою похоть, а потом уходит, бросив что-нибудь оскорбительное. Лаклан поднял ее на руки, легко, почти небрежно, и положил на постель. Покрывало было вышито золотой нитью, и теперь кололо обнаженную кожу. Все ее тело кололо от неясного предчувствия. От соприкосновения с голой кожей мужа, на которой она знала каждый шрам, но теперь исследовала ее, точно заново. Пальцы путались в его волосах, густых, влажных, все еще пахнущих болотом и туманом, пока Лаклан целовал ее живот, ее бедра, проделывал все то, что… О, Небеса! Он проделывал все это со своими шлюхами, но с Ровайн — никогда! И ей всегда казалось, она — леди из замка, она не может допустить с собой подобное обращение. Она не блудница, не конопатая деревенская девка, не рыжая ведьма с пустоши (Лаклан не скрывался, и Ровайн прекрасна знала, что и как он с ней делает). Она… мысли путались. Нужно было… спросить… сейчас, пока в голове еще хоть что-то осталось, пока нежное покусывание, поглаживание, посасывание, греховное наслаждение не лишило ее рассудка. - Ро… Робар… где?Вот и все, что она могла выдавить, и внутренне сжалась, ожидая удара.- Я должен сказать это… сейчас? - спросил Лаклан, касаясь ее губ своими.- Н-нет… - выдохнула Ровайн, и он проник в нее так, что она ахнула, распласталась по постели, почти потеряла сознание. Тело словно не ей принадлежало, кожа горела огнем, все внутри нее изнывало от желания, а рассудок расплавился в этом огне, и в этом желании. Ровайн постанывала, похрипывала, целовала мужа в ответ, как прежде не делала, и лишь изредка всплывала единственная отчетливая мысль: а если бы она прежде была такой же страстной, охладел бы к ней Лаклан так быстро?Ведь не в Лаклане дело. Эта мысль, чужая и холодная, едва не вернула ее с небес на землю, в жесткую постель, на покрывало, чья вышивка колет спину.