Странствующий Оруженосец

Так кого же не оставлять в живых, Фелота или Еву с Мари? А знает ли отец Фелот о своих способностях или приписывает все Высшим Силам? Мишель хорошо знал предание о том, как отец Фелот прослыл святым при жизни — остановил принесенную из Заморья страшную болезнь — черную оспу. Ведь из других местностей эта зараза уходила только, когда некому уже было болеть и умирать. А отшельник за один вечер истовой молитвой (или заклинаниями да собственной силой?) прогнал оспу и спас всех больных, да и здоровых тоже. Святой Дух опустился на землю или монах, не прибегая к помощи всевышнего, сам того не подозревая, исцелил всех? А вся его возня с травами, похоже, мало чем отличается от того, чему Ева учила Мари.

Незаметно добравшись до «Серебряного Щита» и обнаружив, что Жака там еще нет, Мишель передал лошадь слуге, заказал у хозяина трактира, которого все называли Рыжим Жилем, кружку эля с закуской и уселся за самый большой стол, стоявший в углу. Жиль хмуро покосился на него, недовольный тем, что нахальный баронет один занял целый огромный стол — попробуй подсади к нему кого-нибудь, скандалу будет на весь фьеф.

Но Мишель скандалить ни с кем не собирался; сосредоточившись на своих размышлениях, он неторопливо попивал эль, закусывал козьим сыром и что-то выцарапывал на крышке стола своим кинжалом. Когда кружка опустела, Мишель с недоумением воззрился на вырезанные светлые буквы на фоне потемневшей древесины, и обнаружил, что они складываются в четверостишие:

Я вернусь седеющим и мудрым

И склоню колени пред тобой,

И свои нестриженые кудри

Обнажу нетвердою рукой.

Перечитав вышедшее из-под острия кинжала словно в первый раз, Мишель подумал немного и уже осознанно принялся творить далее.

Я вернусь ноябрьским предзимьем

Вместе с первым снегом голубым.

Ты меня прощающе обнимешь,

И я снова стану молодым.

И рукой, карающей и нежной,

Проведешь по буйным волосам.

А наутро я опять исчезну,

Улечу к нехоженым лесам.

И когда, измученный и блудный,

Потеряю крылья за спиной,

Я вернусь седеющим и мудрым

И склоню колени пред тобой.

Стихотворение заняло довольно большую часть стола, — буквы получились крупными. В момент творения столешница представилась Мишелю листом бумаги, а кинжал — заостренным пером, о том же, что он беззастенчиво портит имущество Рыжего Жиля, даже не вспомнилось.

Тяжело дыша, в дверь ввалился Жак, оглядел немногих посетителей трактира, увидев Мишеля, сидевшего за столом с кинжалом в руке, вздрогнул и быстро посмотрел на Жиля.