Контрмарш для Трёх Миров

Лукерья Зарубина стояла ровно перед Авдотьей, тоже где надо крестилась и тянула со всеми «господи, помилуй». Авдотья вгляделась: лицо у невесты осунулось, щёки запали. Знаменитая на всю Буторину коса, всем девкам на зависть, уж не блестит, будто атласная; поблёкли волосы, и сединки пробились в девичьей голове. А на пальце левой руки всё крутила Лушка тонкое колечко. Пальцы-то похудели как! Вот что значит непритворная печаль. За это колечко, за то, как блестят в Лушкиных глазах невольные слёзы всякий раз, как глянет на него, Авдотья девку жалела.

Да, нрав колючий, криклива да ехидна, но Максима своего по сей день любит, потому и плачет украдкой, потому и ярится тем больше, чем ближе свадьба.

Максим Белокрылов был парень видный, не одна Лушка по нём воздыхала, были и покрасивее девки, да и помягче повадкой. Однако и Максим её среди всех выделял: и дразнил, и шутил с ней, бывало, что и обидно, до слёз доводил, а бывало, что подарки нёс да при всех дарил, со всех гуляний провожал, из-за неё дрался до крови с заречными парнями.

Колечко даже из Читы привёз — тоненькое, зато взаправду из серебра. Лукерья кольцом не хвасталась, но и не прятала — стыдиться нечего!

Два года эдак тянулось, пока Лаврентий не взял старшего сына за шкирку да не припёр к стене: или бросай эти глупости, оставь девку в покое, или сватов зашлю. «А засылай», — сказал Максим. Сговорились перед Великим постом, а свадьбу решили играть на Троицу. Лушку стало не узнать — тихоня, скромница, и батюшке-то улыбается, и матушку-то ублажает, словечка поперёк не скажет.

А на Крестопоклонной неделе утонул Максим — упал со льдины в реку. Мальчишек-рыбаков от берега отнесло, Максим и побежал за ними по льдинам. Их-то притянул багром, а сам не удержался.

Лушка два дня лежала как мёртвая; и воском отливали, и с иконой обходили, отец Никодим соборовать хотел… Ничего, встала, но прежней Лушки уж не было — в язву обратилась. А отцы — Белокрылов да Зарубин — посидели вечерок, распили чеклажку крепкого да и решили: пусть идёт Лушка, как уговорено, в белокрыловскую семью, только не за старшего, а за младшего — Митяя.

Загляделась Авдотья на Лукерьино кольцо — а тут и вечерне конец. Потянулись все на вольный воздух, а уж солнце к сопкам опускается, прохлада наплывает, вдохнул — и будто умылся свежей водой.

Авдотья шла из церкви позади всех: тут чужие парни не тронут, тут всё чинно. Девчата с нижнего конца, бывшие кардаиновские соседки, бежали стайкой впереди, хохотали, толкали друг друга играючи.