Контрмарш для Трёх Миров

У Васюхи на пастбище было хорошо: запах трав и цветов, ветер спасает от жары и гнуса, тихо, никто не орёт на неё, не пинает, не толкает. Васюха несуетный мужик: с ним спокойно, можно помолчать всласть, а можно и поболтать о том о сём. Он сироту не жалеет, утешений не говорит — просто угощает от своих запасов то сушёной ягодой, то рыбкой, то вот чаем. Чай у него варится постоянно — на углях стоит зачуханный котелок, а в нём перекипает китайский плиточный чаёк, на взгляд неотличимый от плохого табака. Но если этакое дело заправить таёжными травами, а то и молоком забелить — цены нет такому напитку! И зимой, и летом он к месту.

Молока у Васюхи нет, зато травок полный балаган. Всё лето он собирает, сушит и как-то по-своему вялит разные растения, а потом зиму пьёт с чаем и других угощает. Есть и такие травы, которые казаки сами не рвут — за пустое считают; а Васюха по-особому, по-орочонски травяную заварку делает. Сейчас вот набросал в котелок свежий багульник; немного — чтобы не горчил, но запах от него идёт, словно в раю…

По сопкам багульник уже отцветает, только в распадках, где потемнее, можно ещё найти белые шапочки цветов.

— Сивайба, — хоросё, — задумчиво говорил Васюха. — А Луска карахивай?

— Да какой там красивая! — рассмеялась Авдотья. — Как разоденется, три платья на себя натянет — на кулич похожа.

— Кулич — карахиво, — пошутил Васюха. Конечно, он знал, каков из себя кулич, и Лушку видал не раз, просто хотелось поболтать о деревенских новостях.

Солнце перекатилось по небу, вызолотило широкий луг и пасущихся коней; в долгих незаплетённых гривах загорелись блескучие нити. Авдотья вздохнула, допила остывший чай, поднялась на ноги:

— Пора мне, дядь Василий, а то Ерофей Терентьич заругает.

Васюха тоже встал, нырнул в балаган и вынес на свет полукружье лепёшки:

— Есь, пока идёсь, а то ить не покормят. — Он вложил лепёшку в тощие Авдотьины пальцы. Та засмущалась:

— А ты как же, дядь Василий? Голодом, что ли?

— У меня есё есть, — улыбнулся орочон.

— Восьми тосе, это арчын. Хоросее терево.

— На что мне? — удивилась Авдотья, но веточки взяла, завязала в косынку, сдёрнутую с белобрысой головы.

— Хоросее терево, — повторил пастух. — Горясий арчын от сылого духа помосет. Сыдоровай будесь.

— Спасибо, — Авдотья поклонилась и бегом помчалась на сопку.