Контрмарш для Трёх Миров

Глава 3

1918, октябрь

— Овдокан! Овдока-ан! — тонкий голосок мамы Иманы отражался эхом, звенел между лиственниц. А что говорит — не разобрать... Авдотья опустила нож, крикнула в ответ:

— Эникэн, дюгдэ гукэл!

Мама опять прокричала что-то, Авдотья разобрала наконец: зовёт обедать. Время самое подходящее!

Авдотья убрала в ножны свой ножик, ссыпала стружки на кусок старой ровдуги, отложила оструганные копылья в одну кучку, недоструганные в другую, ополоснула руки в ручейке, умыла лицо. На обогреве тепло, будто ещё бабье лето, а отойди чуть в сторонку с солнышка — холодом пробирает!

Ускачан проснулся, услышав, что хозяйская дочка рядом; поднял поседевшую голову — мягкие уши торчком.

— Спи, — сказала Авдотья по-русски, — я тебе косточку принесу.

Пёс по-человечьи вздохнул и улёгся. Одряхлел Ускачан, сдал, сила в лапах уж не та, уши не слышат. Теперь не догнать ему ни коня, ни оленя, и зайца не поймать, да и не хочется — знай лежи вдосыть на солнышке, грей старые кости да виляй хвостом, когда хозяин или хозяйская дочка мимо идут.

Авдотья обошла летний балаганчик, крытый корьём. Батя Басай ещё там, маму не слышал. Очень уж разошёлся с работой — лил дробь для новой тулки. Скоро снег, время большой охоты, с новыми ружьями и лося, и бэюна — дикого оленя — шутя добудешь, а можно и «мохнатого дедушку» поднять из норы... У новых ружей хороший бой, осечку редко дают, а уж если набрался духу «дедушку» искать, осечка жизни стоит — не тебе, так собаке.

— Амикан, обедать пойдём, — позвала Авдотья наполовину по-орочонски, наполовину по-русски.

Басай поднял голову, улыбнулся; привычно разбежались от глаз «рыбьи хвостики» — морщинки от веселья:

— Сичас, ахаткан, сичас, — кряхтя, поднялся он с чурбачка, что в тайге вместо табуретов, отряхнул руки, заговорил уже по-орочонски. — Скоро в тайгу пора, чёрненького в гости звать. Нарта готовая, нет?

— Сегодня докончу, — пообещала Авдотья.

— Давай, давай, — Басай шутливо погрозил русской дочке узловатым пальцем и пошёл мыть руки.

Начало осени — время не больно сытное, всей еды на стойбище — рыба да сушёное мясо.

Дети ягодничают, берут на марях бруснику, голубицу — это на сладкое. Из Токко летом мешок белых сухарей привезли — что за лакомство было! Самые малые, кому по три-четыре зимы, впервой настоящий белый хлеб увидали. Авдотья тогда взяла два сухарика и втихомолку плакала, пока ела: ей-то тяжко было без хлеба. Орочоны его не пекут — не из чего, да и печей таких в орочонских уткэнах не поставишь.