Контрмарш для Трёх Миров

Боец, молодой парень — чуть постарше Милана, — шагнул ближе:

— Развязывать тебя без приказа нельзя!

— А ты не развязывай — от дерева отвяжи только и дай отойти немножко. Потом обратно прикрутишь. Ну что ты за человек, а? Ну невмоготу больше!

Часовой поколебался, потом всё же подошёл, опасливо косясь:

— Ага, я тебя отвяжу, а ты мне глотку перервёшь и сбежишь!

Милан скорчил такую жалостливую рожу, какую только смог:

— Ну хочешь — привяжи мне верёвку за пояс, тогда я никуда не денусь. Дай только встать.

Парень решился: отмотал длинную верёвку, что привязывала Милана к стволу, рывком поставил его на ноги, прикрепил конец верёвки к его ремню, а другой намотал себе на руку:

— Туда шагай! Только недалеко.

Милан отошёл насколько позволяла верёвка; пока возился со штанами — со связанными руками получалось кое-как, — тихо-тихо подозвал поближе к своему буку лесных мышей. Соберутся они не сразу, но до сумерек смогут и прибежать, и перетереть зубками верёвки. Лучше бы, конечно, бурундуков позвать, да очень уж заметно.

Часовой дёрнул верёвку:

— Ну, что ты там? Скоро, что ли?

— Да уже, — Милан дал отвести себя обратно к буку, подождал, пока его привяжут на прежнее место. Сел поудобнее, пока была возможность изменить положение тела:

— Вот спасибо, друг! Хороший ты парень, я сразу понял. Как тебя звать?

— А тебе зачем? — снова насторожился часовой.

— Да неудобно звать «эй, ты». Я Милан.

— Блажо.

— Черногорец, что ли?

— Наполовину, — сознался часовой и вдруг опять застрожился:

— Хватит болтать! Сиди тихо.

— Ладно, ладно... Что я, не понимаю, что ли.

Блажо ушёл на свой пост. В траве закопошились первые мыши. Милан приопустил руки меж колен, так, чтобы мышам было удобнее забраться ему на запястья и точить верёвку. Подумалось: а ведь будь он вервольфом — таким, как рассказывал дядька Миша, — никакие верёвки бы его не удержали...

Мыши точили верёвки, часовые бродили вокруг лагеря, солнце понемногу опускалось за горы. Второй часовой — Милан уже запомнил, что его зовут Данило, — вдруг забеспокоился:

— А где Желько? Я кому пост буду сдавать?

— Спит где-нибудь твой Желько, — проворчала пожилая женщина, та, что крестила Пламенку.

Милан тоже встревожился: какими бы неопытными ни были эти бойцы, пропадать неведомо куда они всё-таки не должны! Он перебрал всех мужчин, оставшихся в лагере; выходило, что Желько — это самый старший, потёртый лысый мужичок, вечно с самокруткой в углу рта.