Холодное солнце Эллана

Что проку в мудрых словах, если ты не смог их донести, не расплескав по дороге? Или того хуже – донес, но в искаженном виде? Когда хотел сказать «день», а собеседник твой услышал «ночь»? Живое слово может заметить промашку и исправить себя, растолковать непонятное, опустить лишнее. Мертвому же слову, погребенному в домовинах из букв-закорючек, не дано защитить себя от невольных или злонамеренных искажений. Поэтому даже самые мудрые письмена, попав в не те руки, оборачиваются заумью, заурядностью, нелепицей или мерзостью.

- Мне очень сложно согласиться с этим, атре, - задумчиво произнес Ивар. - Но я бы отложил этот спор на более позднее время.

- Помяни мое слово, чужестранец: если не остановить это письменное безумие, однажды люди станут не более чем пустоголовым придатком к гигантскому сонмищу завлекательных, но бесполезных книжек. И будут разговаривать меж собой измышленным языком этих книжек, не понимая, что язык сей подобен лабиринту, из которого нет выхода.

Поднимаясь из-за стола, Дерог бросил напоследок:

- Надумаешь продолжить наш спор – добро пожаловать в мой дом на юго-востоке, у речки. Я думаю, ты не спутаешь его с другими.

Ивар тоже поднялся и вышел вслед за филидом. Снаружи уже вовсю растеплело. Утренняя дымка рассеялась, и яркое предвесеннее солнце, слепя глаза, искрилось в хрусталиках безупречно белого снега. Ивар неспешно продолжил свой путь к дому Дайардина.

***

Пройдя пару перекрестков, он заметил, как впереди, у подножья холма, блеснула на солнце холодная гладь небольшого пруда.

У входа в дом стоял на привязи редкой красоты конь: высокий, белоснежной масти, с ярко-голубыми глазами - умными, печальными, почти человеческими. При приближении Ивара конь поднял голову и как будто бы с грустной надеждой вглянул на него.

Дверь дома распахнулась, и на порог выскочил уже знакомый Ивару темноволосый парень.

За Эсгисом в дверном проеме показался пожилой мужчина. Сказать, что он был рыжеволосым – значит не сказать ничего. Его густая шевелюра жестких как проволока волос, полностью скрывавших уши и нижнюю часть лица, имела столь яркий оттенок перезрелой рябины, что казалась выкрашенной охрой.