Осколочные

Однако статуя отличалась от изображений святых женщин в русских храмах. Было в этой фигуре что-то кокетливое.

— Это святая Надежда, — прозвенела медсестричка, проследив за взглядом Кости, — символ организации. Она — тёзка нашей благодетельницы, Нади Финкельфарб.

— Нади...

Жаров с улыбкой прокатил слово на языке, вспомнив упитанную мадам лет на десять старше себя, в роговых очках, с короткими фиолетовыми волосами. Её нередко показывали по ТВ. Он захотел шуткануть: «а я тогда Костян», но сдержался. Также гость не стал говорить, что «Надежда» — сомнительное название для места, где все точно умрут.

Вместо этого Жаров попросил встречи с этой самой «благодетельницей».

Но гражданки Финкельфарб на месте не было. И «Костян» зашагал, не увидев «Надю», по зеркальному полу к выходу.

Однако общения с дамами внештатник не избежал. Произошло это через сорок минут, когда Жаров спускался к своему району — мерзковатому, криминальному, усеянному сырыми хрущевками, куда легче дойти мужицкой походкой, чем ждать автобус сорок пять минут.

Народ здесь жил старорежимный, из крестьян в колхозники, потом — кто на бюджет, кто в мелкую коммерцию, армию, тюрьму...

Одной из представительниц народа была Лидия Михайловна Вострецова, бывшая заведующая культурной частью. Она и встретилась понуро бредущему внештатнику.

— Шо, из «Надежды»? Ой, Костька, а что случи...

Огорчение старушки было понятно. От бедняги Жарова давно ушла жена, мать умерла, отец жил в деревне и сына недолюбливал. Те, кто долго был соседом Кости, знал ещё, что его братишка подростком погиб.

Пожилая женщина резонно недоумевала, кто же мог тогда загреметь в хоспис.

— По службе гонял, Лидия Михална. Сам пока живой.

Сначала собеседница Кости облегченно вздохнула, но затем в сердцах выпалила:

— Давно пора этот гадюшник разворошить!

Константин спросил о причинах злобы, предполагая застарелое недоверие к религии и протест отъёму советских зданий. Но Лидия Михайловна сказала иное.

— Есть подруга у меня, ну, как подруга... Баб Вика.

Верующая — во! А сынок её, Витька, повеса, натрахался без резинки, ну и подхватил заразу на хрен. И гнить стал... ВИЧ или гепатит, не спрашивала. Я же культурная. Отдали беднягу в эту «Надёжу». А вернули мамке — не пойми что.

Холодный мокрый ветер принес запах мусорки, прибавив странным словам омерзительного колорита.

— Запакованного в целлофане хоронили, как колбасу в плёнке, — Лидии Михалне был не чужд циничный юморок, — а самое главное, ты падажжи, послушай...