Удар милосердия

- В звучном ровном голосеЛозоика не слышалось горячности, но тема его несомненно увлекала. - Если бы трибунал принял указанноеположение, отпала бы необходимость в длительном разбирательстве, и казнь, свершившася десять лет назад, могла бы произойти на семь лет раньше. А из-за проволочек многие виновные успели скрыться.

Вернулся Стуре с кувшином и кубками. Ректор принял кубок с разведенным на греческий манер вином (и вино-то было греческое) и стал пить мелкими глотками, как предписывала скельская медицинская школа.

Доктор Лозоик продолжал.

-- И как можно не видеть очевидного? Ведь и в основе ереси, и в основе государственной измены лежит одно и то же - предательство Господа, Спасителя нашего и предательство господина земного, который естьпомазанник божий.А предательство, как учит нас богословие - один из самых тяжких грехов. Некоторые утверждают даже, что самый тяжкий, - он взглянул на собеседника и улыбнулся учтиво. Улыбка, кстати, ему не шла - она каким-то образом нарушала выверенную правильность его черт, и лицо на краткий миг становилось почти уродливым.

- Но я утомил тебя своими

рассуждениями. О чем еще толковали у его преосвященства?

-- О разном... Епископский викарий и каноник от Св. Иеронима жаловались на засилье в городе иностранных купцов,в основном, итальянских,которые ввозят сюда свои греховные привычки. Не лучшая тема для беседы священнослужителей, но, по правде говоря, мне трудно осуждать их.

Вечная беда Тримейна! Слава Богу, из столицы изгнали евреев, но не успели мы облегченно вздохнуть, как их место заняли итальянцы, и ведут себя столь же нагло! И карнионцы не намногим лучше...

-- Успокойся,ученый собрат. Сейчас не те времена,когда университетские воители штурмовали Южные ворота и сражались с заезжими купцами. - Доктор словно бы только что обнаружил перед собой бокал верначчи и отпил.- Тогда вражда и распря открыто ходили по улицам Тримейна, а правосудие гласно разбиралось, кто прав, кто виноват.

Теперь же злодеяния совершаются под покровом ночи, преступление носит личину, а правосудие молчит.

Ректор поперхнулся и закашлялся, брызгая вином. Лицо его от натуги приняло багровый оттенок.Когда он, наконец, смог говорить, голос его дрожал.

-- Не будем об этом,твоя магнифиценция... Лучше расскажи, над чем ты сейчас работаешь...если это не тайна...

-- От ученого собрата мне таить нечего.