Сказ о Светлом Ирии, молодильном яблочке и гнусных ворах

Теперь он уже не отрок немотствующий, а парень на загляденье — статный, кудрявый, звонкоголосый.

Стали расспрашивать родственники и знакомые, из каких краёв явился, где запропастился на столько лет. На все вопросы улыбается да в небеса перстом указывает. Говорит:

— На пользу обеды райскими плодами и кисельными берегами. И та яблочная долька.

Порешили люди, что он малость умом тронулся, отстали с расспросами.

В харчевне рассказывали, что Баян в праздники по деревням хаживает, на гуслях звонкоголосых наигрывает, сказки да былины.

И про Ирий-сад, про яблоки молодильные и про птицедев прекрасных, кои зовутся Алконост, Сирин, Гамаюн и Стратим-птица, та, что моря колеблет и крылом машет.

Лики у них женские, тело же птичье, а голоса сладки, как сама любовь.

Только про то, чем в саду занимался и как возвратился, — ничего не сказал и не спел, сколько его ни упрашивали.

Мне же некогда бездельников слушать. У меня харчевня, хозяйство, три дочери на выданьи. От Баяна по деревне сплошь неприятности: многие девицы по бездельнику вздыхают.

Дочери мои туда же, все глаза проглядели. Пуще других старшая, Жданка:

— Батюшка, позволь Баяну в нашей харчевне на гуслях играть, гостей привечать.

— Цыц! Ноги бездельника не будет в «Печеном зайце»! Будто не знаю, зачем просишь, распутница!

— Батюшка, глянь, гость! Такой, как ты наказывал!

Точно, на пороге воин. Богатырь. Нагнулся, чтоб в дверь пройти. Солнце подсветило медную копну волос.

Воин, видать, знатного чину: волчий плащ, крепкий шаг, гордый взгляд. Оглядел компанию торговых людей, направился в дальний угол. Сел — стол собой занял, и лавку.

Я повязал свежий фартук, для особых гостей. Тороплюсь, накладываю в миску куски самолучшего мяса. Глянь, а Баян, гусельник нахальный, вслед за воином в дверь проскочил — эх, мало его гоняю — к гостю за стол подсаживается. Гусли на лавку кладёт, будто имеет на то право.

Подношу угощение, стол протираю и говорю:

— Если желаете, прогоню вон, — киваю на бездельника.

А воин улыбается наглецу, будто знакомцу.

Вблизи воин бледный, щеки в лихорадочном румянце. Глаз быстрый, ясный, но за солнечным бликом — боль. Не иначе, серьёзная хворь воина гложет. И точно: по длинной косе струится седая прядь. Такой молодой, а седой!

А на шее — защитник Ратибор! — рана жжённая. Из-под кожаной повязки сукровица сочится.