Дело огня

Светлячок улетел, осветив на миг лицо инспектора – совершенно безмятежное, даже веселое. Асахина позавидовал этому человеку, и тут же упрекнул себя.

Всхлипывания сякухати становились все громче. Нельзя сказать, что флейтист играл плохо – напротив, хорошо, дьявольски хорошо. Флейта подвешивала душу между несбыточным и потерянным – и медленно, безжалостно истязала. Асахина вспомнил вдруг одну из самых ранних своих печалей – смерть сверчка в бамбуковой клеточке.

Потом он слишком рано и болезненно понял, что умирают не только сверчки.

Флейта одну за другой воскрешала все потери – но не для того, чтобы подарить утешение, о нет. Ей нравилось издеваться над беспомощностью человека перед лицом мира.

Не хотелось вписываться в эту картину, в эту чужую, недобрую декорацию – которая так настойчиво затягивала сентиментального ронина из Мито. Нужно было чем-то возразить, и он прочитал из Иссы:

Громко пукнул конь –

И подбросил светлячка

В воздух высоко.

Инспектор хохотнул.

– С вами не так все плохо, господин инженер, как я боялся поначалу.

– Нет. Кобаяси Исса из Синано. Он мало известен, хотя в лучших своих стихах не уступает Басё.

Слуга остановился у ворот усадьбы и перегнулся пополам:

– Сюда, пожалуйста.

Его фонарь больше не требовался – каменную дорожку к дому освещали стеклянные шары. На полпути к крыльцу Асахина услышал скрип и стук засова: ворота, пропустив их, закрылись.

– Обстоятельные люди, – сказал инспектор. – Хороший флейтист, крепкие засовы.

– Вы не любите музыку?

– Люблю.

– Я понимаю, – инженер сжал губы и внимательно, как на глубоко ушедшую в плоть занозу, посмотрел на свой меч. – И музыку, и музыканта.

Дверь им открыла сама госпожа Мияги, действительно одетая как дама эпохи Намбокутё. В этом костюме, конечно, протягивать ручку для поцелуя было уж никак невозможно, и она поклонилась.

– Счастлива приветствовать вас!

– Прическа сасэгами вам необычайно к лицу, – сказал Асахина, поклонившись.

Длинные волосы госпожи Мияги и вправду блестели не хуже горного угля, и белым огнем горел на затылке отделанный опалами гребень, а дальше укрощенная роскошь ниспадала до самой поясницы.

– Такая честь для нас, – сказал Сайто.

Женщина, не поднимая головы, изящно посторонилась – как отплыла в облаке своих одежд, поменявших фасон, но не цвет: все те же морские переливы, только на сей раз – отливающие золотом.

– Мы отпустили почти всех слуг. Частный прием.