Дело огня

Хозяин дома не заметил, пропустил движение – и звук, должен же быть звук... – и теперь видел краем глаза волнистый рисунок по кромке. Хороший меч. Очень хороший. Княжеский. Откуда такой у полицейского?

– Подарок, – прочел мысли инспектор. – Так когда придут за грузом?

– Если я скажу... вы меня убьете.

– Я убью вас в любом случае, – пояснил инспектор. Правой рукой он сооружал что-то из большого европейского носового платка, и чиновник вдруг понял, что это – кляп.

– Вас услышат... – прошелестел чиновник.

– Будет очень жаль. Я не люблю вредить посторонним.

– Чего вы хотите? – чиновник смотрел на неподвижное лезвие. – Денег, чего?

– Имя. Сроки.

– Вам не нужно, – убежденно сказал чиновник. – Это не те люди. Или вовсе не люди. Мне заплатили, да. Но я не стал бы – мне и так хорошо, я не стал бы, если бы не боялся.

Это тоже правда – не стал бы. И боялся. И очень обрадовался возможности купить себе облезлого полицейского волка по сходной цене. Зря.

Полицейский молчал. Он ждал. Ему было все равно, и от этого в душе господина Ямагути злость пересилила страх.

– Завтра, – голос подвел, сорвался в шипение. – Завтра, – повторил он уже тверже. – Они придут вечером, после восьми. Его называли просто сэнсэй, но я его узнал. Это был Ато, Ато Дзюнъитиро. Он убивал для нас в ту войну. Понял, что я узнал его и что испугался. Он потом еще дважды приходил ко мне сам, хотя мог просто послать человека... Ему нравилось, что я его боюсь.

Полицейский посмотрел на него, будто заметил наконец.

– Вы, рыцари возрождения, все до одного считаете, что это ваше время. Но оно и наше тоже. Мы проиграли войну. Мы пустили вас к власти. Мы делим ответственность, господин Ямагути.

Свистнуло лезвие, кровь плеснула на дубовую столешницу, на бумаги, на соробан [10]... Тело грузно осело на стуле.

Не позже, чем завтра, люди Ато – или, вернее, люди того, на кого работает Ато, – начнут выяснять, откуда полиция могла узнать про пирс и груз.

Мы проиграли войну. Сёгунат проиграл войну. Север проиграл. И потому в новой столице очень много людей с севера – им не заработать на жизнь в разоренных провинциях. Их много, их вытеснило вниз, но глаза у них есть. Глаза, уши, память – и знание, с кем можно говорить, а с кем совсем нельзя.