Дело огня

Суеверие или нет, но в проницательности гадателю нельзя было отказать.

– Нет. Пока нет.

– Ну что ж... – Ямада Камбэй приподнял брови. – Значит, он не успел замкнуть знак. Целью же этого человека является разрушение Столицы. Он оскверняет хранящие город святыни, да как еще оскверняет! Каждый труп связан с первоэлементом, превращенным в орудие убийства, порядок же смертей показывает, что сей человек желает поставить первоэлементы в состояние взаимопреодоления. Война первоначал, оскорбленных человеческой смертью, священные места, оскверненные трупами.

.. Боги отвернутся, и город останется беззащитен.

– Перед чем? – поинтересовался Яманами.

– Не знаю. Что-то большое. Пожар, наводнение, вторжение войска... Он постарался весь город заключить в свое заклинание.

– Благодарю, – Яманами достал из рукава связку монет и обеими руками, подняв сначала до уровня бровей, протянул деньги гадателю.

– Это не все. Если я правильно прочел знаки – следующей жертвой будет ребенок. Скорее всего – девочка. И ее убьют, как я и сказал, железом, – гадальшик решительным жестом отодвинул деньги.

– Остановите их, господин самурай. Если же у вас не получится... просто предупредите меня, чтоб я успел вывезти из города семью.

Яманами мысленно извинился перед Ямадой за то, что про себя считал его шарлатаном. Помощь гадателя оказалась неоценимой. Теперь Яманами знал – когда, кого, где и зачем.

Оставался вопрос "кто". Но стиль работы Синсэнгуми был таков, что этот вопрос, скорее всего, и задавать-то окажется некому.

Если Яманами прямо-таки преследовало ощущение того, что он провалился в эпоху Хэйан, то у Хидзикаты пытались это ощущение создать – весьма настойчиво, но безуспешно. Актеры, одетые в платье старинного покроя, изображали пылкую страсть кудесника Абэ-но Киёюки к встреченной им в лесу красотке. Киёюки не только ошибался насчет красотки, которая была миловидным воином, одетым в женское платье, но и злостно пренебрегал служебными обязанностями: ему полагалось поспешить во дворец, чтобы поскорее сотворить заклинание против ужасающей засухи.

.. При виде жеманничающего воителя зрители попроще хохотали. Зрители из бывалых театралов покачивали головами: пьеса "Наруками" считалась несчастливой, и кроме того, была запрещена цензурой. В этот раз ее, правда, поставили под старинным названием «Четыре небесных царя и сосна у ворот». Выбор главы театра понятен: напомнить людям, что засуха и пострашней нынешней угрожала людям – и ничего, как-то справились.