Гусары нечисти не боятся

В нем словно поселились два человека. Один еще возмущался таким поведением женщины, зато другой был готов принять и простить своей госпоже и не такую дерзость.

- Приехали!

Темнота за окном сменилась разноцветными огнями. Стоявший на берегу протекавшей через город Клязьмы особняк был расцвечен огнями – фонари горели и вдоль тротуара, и у ворот, и на подъездной аллее, и у входа. Освещены были и многие окна, не говоря уже фонарях, укрепленных на каретах. Время от времени в ночное небо взмывали потешные огни.

- Где мы?

Николенька с любопытством высунулся в окошко. Он примерно знал, чей это особняк, но никак не мог поверить своим глазам. Вот уж не ожидал сюда попасть!

- Дворец Марии Петровны, - не обманула его ожиданий баронесса. – Сегодня здесь маскарад в честь именин наследника.

Николенька почувствовал стыд. Мать и отец получили приглашения, и в доме последние две недели только и разговоров было, что об этом маскараде, а он совсем про него забыл и угодил на гауптвахту… Или не угодил? Ведь он же здесь, в карете?

Баронесса протянула ему алое домино, плащ, шляпу, перчатки – все алого цвета.

- Внутри клинок. Смотри не хватайся за лезвие – оно отравлено. Это для дела.

Николенька насторожился. Хотя близость его богини опьяняла, все же помнил, для каких дел вручают отравленные клинки.

- Никак, затуманился, сокол ясный? – напевно молвила баронесса и ловким движением извлекла откуда-то из-за сидения оплетенную лозой бутыль.

- А ну-ка, испей! Из моих рук…

Проворно обхватила за шею рукой, притянула к себе, жадно, властно целуя в губы. Николенька задохнулся от сладкого дурманящего предчувствия.

- Испей! – чашка оказалась подле самых губ, и юноша послушно сделал глоток. Вино было крепким и кислым. От неожиданности он закашлялся, и баронесса опять притянула его к себе:

- Подсластить?

Этот поцелуй длился дольше, и в конце, когда Николеньку оторвали от сладких женских губ, у него кружилась голова, а море казалось по колено.

- Иди, сделай, что велю – тогда и получишь свою награду.

- А что? – голова кружилась, все расплывалось, словно в сладком дурмане.