Наум Заревой - осиновый кол в руке революции

Подрецкий, простая душа, обиделся, думал, бережет старик сына от бедной захудалой дворяночки, стережет для какой краковской черноглазой паненки, у которой в роду крули, а приданого возы с червонцами… 

Только Анджий и сам был не промах. Видно, успел он с Катажиной перешепнуться. Как так бывает? Да долго ли, когда обоих смерть как тянет друг к другу. 

Быстрый конь и темная ночь, шепот милых губ «не уходи, еще минутку!» под розовым предвосходным небом… э, да что говорить. Скоро так у них пошло, что душой бы они друг за друга пожертвовали, а не то, что жизнью.

Нет, теперь так любить не умеют. И не революции виной, народ выдохся, опоганился душой… да.

Но этак поздней весной следующего года старый Кривецкий запряг лучшего серого коня, надел малиновый кунтуш с собольей опушкой, нацепил саблю в узорных ножнах с гранатами, и поехал к соседу.

Оказалось, свататься. Да, старый зверь сам возжелал молодую овечку утащить. Подрецкий сперва удивился, но выслушал. Позвал дочь. Та – крепкая порода,  побледнела только.

И – отказала. Вежливо, но наотрез. Тогда жених, чтоб ему в аду котлы лизать, достал из широкого рукава связку бумаг. Оказалось, он зря не сидел, перекупал долги Подрецкого, где только находил. И теперь уж мог призвать его к ответу. Да так, что тот без штанов бы остался, не говоря о доме и земле, и все одно бы не хватило долги покрыть. Вот так. 

С тем и уехал старый князь, улыбнувшись на прощанье полумертвой от страха невесте, словно голодный шелудивый пес  мясу.

Если б не людская болтливость, ничего бы люди не узнали. А так гайдук один из челяди Кривецких, утекший потом в Варшаву, рассказал, что было. Старик сына позвал в каминный зал, со сватовства вернувшись.

О чем они говорили, гайдук не разобрал, только заревел старый князь какой-то не польской бранью, закончив словами «не говорил бы тебе лучше, пся крев!», а сын ему в ответ прокричал:

–Если б ты давно сказал! Да я  сам застрелюсь лучше! А тебе ее  не видать!

Странные слова, конечно.

  И князь странно ответил:

– Мы с тобой одной крови, щенок, никуда ты от своей крови не денешься! Доживи  до двадцати пяти лет, сам увидишь!

А до двадцати пяти панычу оставалось два дня. Вот вам и порадовался.

Тот же гайдук сказывал, что паныч в ночь после разговора с отцом вывел из конюшни любимого вороного жеребца, повесил у седла глухо звякнувший мешок, да и был таков. К кому он поехал, долго угадывать не надо.