Наум Заревой - осиновый кол в руке революции

Утренний  поезд накатился по двум поблескивающим от рос нитям рельс, высокотрубый, уродливый паровоз Щ, черный, как адский котел, и столь же горячий, поплевывал искрами из высокой трубы, следом неслись, перетатакиваясь, разномастные вагоны – бурые закрытые теплушки, зеленые пассажирские третьего класса, и даже один призрачно-белый изотермический в середине.

Поезд прогрохотал мимо человека, но тот зря инстинктивно вскинул широкую ладонь к лицу. Ни положенного жара, ни копоти, ни хотя бы вала горячего, растолкнутого стальной тушей воздуха, ничего он не ощутил.

Поезд умчал в подымающийся от воды туман и пропал за фермами моста.

Военный, с маузером в кобуре на боку, встал, прошагал мягкими кожаными сапогами по траве, безжалостно затоптав подвернувшийся молодой дождевик, со скрежетом поднялся на балластную призму и поглядел на рельсы. Теперь рассветные сумерки отступили,  видно стало, что головки рельс покрыты пятнами ржавчины, какие бывают на недавно, но прочно заброшенных путях.

Целехонький.

Наум Заревой вздохнул, почесал потылицу, и прошагал к мосту, прихрамывая на правую сторону и хрустя цепким гравием, когда нога попадала меж шпал.

И впрямь светало, туман  расползался, и уже отчетливо виднелся мост. Точнее, то, что было мостом.

Над серединой оврага мост обрывался изувеченным ворохом бревен и перекрученных рельсов. Взрыв, должно, был  мощный, подумал Наум, и явно специалист старался, из прежних.

2

Старинная телефонная трубка, похожая на изуродованную флейту-пикколо, гуркотала и пришепетывала раструбом. Наум Заревой даже отодвинул ее от уха, он не любил железных дорог и тамошнего начальства. В памяти еще  палил  деникинский бронепоезд, пропущенный после всего пары угроз «своим, верным товарищем», начальником станции в тыл  его кавполку.

–Товарищ уполномоченный, – как в насмешку, изнывала трубка (Наум скривился, будто от уксуса), – ведь невможно стало работать. Приказывают восстанавливать сообщенье, а как мост же ж тянуть, ежли каждое утро вот этака чертовщина, будь она холерна! Рабочие-башкиры уходят, приезжих вже не заманишь, слухи-то ползут, а вы ежли уважете...