Наум Заревой - осиновый кол в руке революции

Наум мастерски ввернул туда автомобиль, но тут же вдавил тормоз, со скрипом машина остановилась перед высокой поленницей, почти перегораживающей проезд. Они без слова выпрыгнули и дружно понеслись, стуча сапогами. Наум скоро отстал, едва заметная хромота все же мешала ему. Пахло сырым свежим деревом от поленницы и прокисшими щами из окон. Иногда еж стен домов появлялся кусочек  неба.  

Проулок вилял, изгибался, но иногда позволял увидеть фигуру беглеца, слишком ненадолго, чтобы прицелиться. Кажется, фора, взятая им, заканчивалась, убегающий явственно прихрамывал.

–Виля, по ногам! Не выше!  Живой он… – Заревой споткнулся на брусчатке, упал на колено той, нездоровой ноги, едва не выпустив оружия. Оперся прикладом, пытаясь встать – нога подворачивалась, подлая, отдавала дикой болью. Вывих?  

Вилен не обернулся, пропал за поворотом проклятой каменной кишки. 

Что за дьявольщина? Вилен оглядывал маленький, почти квадратный дворик-колодец, с поленницами и разной рухлядью по стенам.

Только что был тут и пропал. Нечисть, одно слово. Но ведь не призрак? 

Он не успел среагировать, тут противник по самой природе своей был на ход впереди. От могучего удара карабин вылетел из рук и пропал где-то в мусоре. Медведь достал его лапой с крыши сарайчика. Теперь уже не таясь, вытянул громадную седоватую башку и заревел. Перекинулся-таки, сволочь.  Вилен успел только шагнуть в сторону, как рядом с ним приземлилась грязная бурая туша.

От медведя-убийцы мерзко воняло, острым, по чесночному едким духом нечистого зверя. 

Вилен отскочил, но не побежал. Инстинкт или что иное подсказал ему: повернуться спиной – смерть, медведь  быстрее. Но человек успел вырвать из кобуры пистолет, вскинул, нажал крючок раз, два, три. Медведь поднялся на задние лапы и рявкнул оглушительно. Вилен попал, не мог не попасть, но восемь пистолетных серебряных пуль только слегка замедлили эту машину смерти.

Медведь раскинул лапы для последнего объятия, Вилен ускользнул, но вонючая туша надвинулась, когти с палец длиной задели уже раненую когда-то руку. Другого выбора не было, он рванул из ножен северный нож и, прикрывшись левой, всадил бритвенно-острую темную сталь в мохнатое брюхо. Сверху вниз, он упал, удерживая лезвие в ране, и на него навалилась невероятно тяжелое, смрадное и хрипящее.