Наум Заревой - осиновый кол в руке революции

На заднем сиденье лежала пара мосинских карабинов, еще в заводской смазке, по пять серебряных пуль в обойме. Ручного пулемета Наум не успел достать, как ни старался.

Дождь кончился, печальный город позолотило предзакатное солнце, заблестело в лужах. Северное небо очистилось и поголубело, оставив себе для украшения только мелкие облачка.   

Со скрежетом передач автомобиль свернул на петроградскую сторону. Вилен успел вцепиться в  борт кузова, когда машину дернуло, и с тормозным несмазанным скрипом она стала возле маленького беленого домика с синими наличниками.

–Здесь он живет, – Заревой подхватил с заднего диванчика карабин и выпрыгнул из-за руля, пошел к черной филенчатой двери, передергивая затвор. 

Вилен взял холодное, тяжелое оружие, привычно охватил ладонью шарик рукоятки, вогнал патрон в патронник. 

Бронзовая кнопка звонка отозвалась в глубине дома слабым дребезгом.

– Не взяли еще ребят, – сказал Наум, – может и зря. 

–Зато только своими головами рискуем. Молчит. Ладно, ломаем.

Но долго ломать не пришлось – хлипкий замок щелкнул и дверь распахнулась. Ни света, ни  свежего воздуха. 

За сенцами в чистеньких комнатах висели по стенам портреты усатых господ и дам в корсетах, окна завешены тюлевыми шторами. Вилен прошел в кабинет, стуча сапогами. Массивный черный двухтумбовый стол, застланный зеленой бумагой, бронзовая многофигурная чернильница, фотопортрет красивой черноглазой девушки на стене, в белом платье и белой шляпе колесом.

Товарищам Н.З. и В.В. лично. Открывайте, не смущайтесь.

Он разорвал конверт и достал лист тонкой розоватой бумаги с золотым обрезом. От  бумаги слегка пахло каким-то нерусским духом, вроде жасмина.

Дорогие мои инквизиторы!

Не сомневаюсь, что с кладбища вы рванулись сюда, захватив всю возможную артиллерию. Она вам не понадобится, я исчезаю.

 Сдайся я властям и расскажи всю правду, попытки судить меня в безверующем вашем государстве были бы смехотворны, сейчас не времена Торквемады. Не менее очевидно, что, хотя до суда не дошло бы, я бы уже никогда не вышел на волю.