Серебряные стрелы

Якоб опустил руку, затем внимательно осмотрел кнут и, оставшись доволен его состоянием, положил на приспособленное под плаху толстое полено.

    Стражники отвязали Элоиза, оттащив в сторону; младшие клирики и видимо кто-то из родни склонились над ним, накинув на спину шкуру только что освежёванной овцы, считавшуюся единственным средством при лечении таких ран.

 – Что ты выбираешь? – спросил клирик Гаспара, стоявшего следующим писца, мужчину уже средних лет и тот ответил без колебаний: – Кнут.

 

 – Извини, Бальтазар, – прошептал он, берясь за рукоять. Просвистев, кожаная плеть врезался в тело бывшего Экзарха, и тот застонал от удара, до крови содравшего кожу. Размахиваясь, переписчик, раз за разом хлестал старика, и когда закончил, окровавленная спина вздулась буграми рубцов. Делая пять ударов, писцы менялись, больше не стараясь облегчить мучения старца, а тело превратилось в одну сплошную рану. Теперь почти после каждого удара он терял сознание, но клирики всякий раз приводили его в чувство, не давая пребывать в беспамятстве.

Наконец пришла очередь Бальтера. Отвечавший за истязание Иерарх привычно спросил его: – Кнут или спина? – собираясь ответить спина, тот вдруг промямлил чужим голосом: – Кнут, – и устыдившись, потупил взор.

    Мальчишка приблизился к Бальтазару, заставив себя взглянуть на кровавое месиво. От ужасного вида и от пряного близкого запаха крови голова вдруг пошла кругом, и не удержав тошноты, подступавшей внезапно к горлу, он выблевал съеденный завтрак себе под ноги, едва не обрызгав клирика, брезгливо отпрянувшего от него.

Сложившись напополам, Бальтер содрогался в конвульсиях, даже когда желудок оказался пуст, и толпа презрительно свистела, потешаясь над его немощью. 

    Смотревшие со стены Иерархи подали знак распорядителю, и тот приказал стражникам освободить Бальтазара. Истязание на этом закончилось. Мастер Говардс собрав кнуты, и остальные принадлежности страшного ремесла стал грузить их в фургон, а родня опального жреца, положив его накрытого овечьей шкурой на носилки, велела слугам нести домой.

 

    Не теряя времени, клирики подожгли дрова под помостом с запретными кодексами, и пламя, разгораясь, принялось облизывать лежащие на досках рукописи. Бумага вспыхивала, толстые фолианты горели неохотно, но постепенно пламя добиралось и до них.