Сказания не лгут

 

А Эврих уже песню про этот бой пел, не преминув и ожерелье упомянуть. Берте, правда, в этой песне места не нашлось, но ведь и не для того складываются сказания, чтобы про лейхт из хардусы поминать. 

Атанарих шало смеялся, пьянея от рассказов товарищей больше, чем от пива. То и дело хватал бертины колени под столом. Сердился, что она всё время уходит. 

А ей надо было подавать на стол.

– Да найдётся кому подать, – злился Атанарих, тщетно пытаясь удержать свою подружку рядом. Наконец, увязался за ней, притиснул на женской половине дома к стене, сжал в объятиях.

Берте было неловко – в суете и духоте она снова вспотела, и ей казалось – воняет мерзко. 

– Берта… Какая ты! – Атанарих уткнулся в шею, жадно втянул ноздрями, – Пахнет от тебя как… сладко…

От его прикосновений и поцелуев у Берты груди отяжелели и внизу живота стало горячо. Но… 

– Атанарих, того гляди кто–нибудь войдёт! 

– Плевать… 

– Не собаки ведь… – отбивалась, хотя сама разгорелась – сил нет терпеть.

 

– Ну, значит, пошли отсюда! – Атанарих слегка отстранился. 

– Но куда? – она не могла впопыхах придумать: в доме – пир, на сеновале сена ещё нет, голые доски… – На огород?

– Ага, меж навозными кучами… – Атанарих хохотнул, задумался лишь на миг, потом радостно ощерился, – Знаю, у Одоакровой кузницы никого нет! На пиру он, и сыновья его все тут. 

И потянул её за руку, довольный своей выдумкой. Она радостно поспешила за своим воином.

Выскользнули из дома и задворками, боясь, что кто–нибудь встретит и помешает, побежали в Вейхсхейм, на мыс.

Время было позднее – уже стемнело. Выбрав местечко, Атанарих бросил на траву свой крашеный плащ и помог Берте улечься, сам навалился сверху, яростно покрывая её шею и болящую грудь поцелуями. И Берта, обвивая его руками, смеялась и не закрывала глаза. 

В лунном свете над оградой красовалась свежая голова. Той самой Меше – славной хакийской воительницы, чьё ожерелье красовалось сейчас на набухшей под руками Венделла груди Берты.

В темноте казалось даже, что мёртвая голова следит за убийцей, который вздумал миловаться со своей подружкой прямо у неё под носом. 

Башка ощутимо пованивала, но с реки тянуло ветром, да и они были слишком далеко от стены. Запах этот, смешанный с запахом тела Атанариха, Берте не казался противным.

 

* * *

Если Атанарих и жалеет о Нарвенне, то лишь потому, что там никто не узнает о его славных деяниях на дальнем краю мира.