Тетраксис мира Посейдона. Книга вторая. Диктатор

Бой между двумя Командующими, прошлым и настоящим, был еще в самом разгаре, когда окружавшие шатер Фиеста кусты неожиданно вздрогнули и из них высунулась вначале дрожащая от перенапряжения стрела, а вслед за ней и в черном, жреческого рода, капюшоне голова.

— Как думаешь, кто победит: этот расфуфыренный "щенок" Эак, или старый "волк" Фиест? — в нетерпении поинтересовался у своего товарища Лучник Судьбы, предусмотрительно переходя на шепот и не отрывая своего взгляда от полога шатра.

— Какая разница, брат! В любом случае, мы обещали Верховному Жрецу доставить обе головы! — непринужденно отмахнулся тот.

— То есть как … обе?

— Таков приказ! Если победит Эак, мы обвиним его в попытке сговора с бунтовщиком — Фиестом и с чистой совестью казним! Если же улыбка Тюхэ достанется Фиесту, то к его измене мы прибавим еще и убийство Командующего Первым легионом Армии Диктатора-Царя! А значит, мы, Лучники Судьбы, будем просто обязаны и притом без тени смущения довести начатое Эаком дело до конца.

— Ты хотел сказать … его коварством?

— Коварством? Не смеши! Оба наших подопечных знали, чем рискуют, так легкомысленно придя сюда. Мы же, Лучники Судьбы, всего лишь беспристрастные блюстители закона, который, пусть суров, но все-таки закон!

— Ты говоришь как Жрец!

— Я говорю как добросовестный и всегда готовый выполнить свой долг солдат! Тем более, что … к бою!

Все трое Лучников Судьбы как по команде встрепенулись и изготовились к немедленной стрельбе.

"Старший по команде", тот, что заманил Эака в западню, не ошибся: бой-возня в шатре действительно сошла на "нет". После чего его полог пришел в движение и на пороге появился … предатель и бунтарь Фиест!

Раздался приглушенный свист, и три, черненных серебром, стрелы швырнули его в объятия неумолимых Кер и Эриний … вдогонку за Эаком, которого он только что туда отправил сам.

***

Рассвет застал Диктатора в седле.

Ему было плохо. Точнее — очень плохо.

Его истерзанное болезнью тело наотрез отказывалось подчиняться не только воле хозяина, но и здравому смыслу вообще. И теперь существовало как бы само по себе: то представляя из себя средоточие нечеловеческих страданий и боли. А то, напротив, превращаясь в ватного и ко всему безучастного болванчика — монолит.