Ловец душ, или История Генриха фон Штейнберга

 Обстановка особняка выглядела убогой и потрепанной. Генрих заметил обшарпанный паркет в холле и поблёкшие шпалеры. На парадной лестнице лежала потёртая ковровая дорожка, некогда имевшая насыщенный зелёный цвет. На окнах висели неровно подшитые, чтобы скрыть дыры внизу, пыльные занавеси.

 Генриху надоела нерасторопность старого слуги. Чётко выговаривая каждое слово, молодой человек приказал доложить о себе баронессе. Глаза лакея округлились, старик нелепо боднул головой и кинулся, неуклюже топая больными ногами, в господские покои.

 Немного погодя вокруг Генриха собралась горстка слуг, в основном старики, оставшиеся в доме разорившихся хозяев по причине возраста и болезней. Слуги смотрели на молодого хозяина, будто на неожиданно открывшееся им чудо. Неужели сильный, гордый мужчина с пронзительным взглядом светлых глаз и есть тот маленький идиот, которого прятали в каморке под потолком от посторонних глаз? 

 Тяжело ступая по ковровой дорожке, навстречу молодому фон Штейнбергу вышла грузная пожилая дама в чёрном бархатном платье.

Повинуясь молчаливому приказу госпожи, прислуга выстроилась в два ряда по обе стороны холла, приветствуя молодого хозяина. Её милость торопливо приблизилась к Генриху, посмотрела на взрослого сына всё ещё ясными голубыми глазами на отёчном полнокровном лице и, не сдержав чувств, расплакалась. 

– Мой Генрих, милостивый Господь, это ты! Мой маленький, ласковый малыш! – приговаривала баронесса, обнимая сына.

Она рыдала у сына на груди, не стесняясь присутствия слуг, словно вся любовь к оставленному баронессой не по своей воле ребёнку, выплеснулась в один миг и поглотила её милость целиком.

– Каким ты стал! Я так горжусь тобой, мой славный мальчик.

 К чести Генриха и немалому его удивлению, слёзы матери растрогали музыканта растрогали. Однако спустя пару минут он опять сделался самим собой, прагматичным и хладнокровным мужчиной. Музыкант спокойно и беспристрастно, словно судебный пристав или ростовщик, изучал обстановку, размышляя какую выгоду можно извлечь из сложившегося положения.

 Молодой фон Штейнберг осторожно и несколько брезгливо отстранил от себя баронессу, продолжавшую плакать, вытирая слёзы обшитым кружевами шёлковым платком, и спросил: – А где его милость? – у Генриха не было ни малейшего желания называть отцом человека, когда-то желавшего ему смерти. 

– Ваш отец, мой мальчик, очень болен. Он в спальне и более двух недель не встаёт с постели.