Хлеб печали

- Ах, если вы хотите заниматься теперь такими мелочами, то возражать я не буду, - епископ сделал жест, приказав монаху отдать письмо. – Но хватит о делах! Я намереваюсь сегодня заставить вас предаться удовольствиям, которые вы столь клеймите и от которых пытаетесь бежать. Здесь делают чудесную настойку, - мечтательно сказал он, - нам зажарят целого каплуна и целую стайку перепелок, подадут пирог с ливером и колбас: черных и белых. А вы пробовали эти жаренные в масле пирожки? Они почти тают на языке, словно ангельские перья!

- Никогда не пробовал есть перья, да еще и ангельские, - ответил Руди, но слушал он епископа не без удовольствия.

– Для меня честь, что вы приглашаете меня. После всего, что случилось.

Что именно произошло, он уточнять не стал, но епископ понимающе кивнул. Монах, которому выпала честь читать письмо Его Превосходительству (Excellentia), был немало озадачен присутствием мирянина, который смел перечить самому епископу. Он хотел рассказать об этом братьям, но совсем забыл об этом, поскольку пришел к обеду, на котором всем долженствовало хранить молчание, а после оказалось, что один из братьев по ошибке вылил в котел с похлебкой бутыль чудесной соли от венгерской лихорадки, и остаток вечера прошел в отхожем месте.

Таинственного мирянина монах встретил еще один раз, когда епископ уезжал из монастыря, и, поймав его суровый взгляд, решил, что любопытство грешно, и отбросил мысли узнать, кто этот человек, тем паче, вряд ли этого господина действительно звали Руди.

Глава четвертая. Магдалена. Недобрые времена

Для Лене настали темные дни. После того, как ее забросали камнями соседские дети, обозвав ведьмой, она больше не выходила из дома без бабки. Теодора выставили из церкви за неподобающее поведение; из-за сестры он подрался даже со своими друзьями, пришел домой с разбитым носом и порванной одеждой и отлупил ее саму, пока бабка вышла в огород. Отец, несмотря на слабые протесты матушки, забрал его к себе в кузницу, учить настоящему делу, но заказов почти не было, и большую часть времени они перекладывали в кузнице крышу, чинили деревянный инвентарь и латали одежду.

Лене помогала по хозяйству, стараясь стать еще незаметней, чем была, и грозная бабка иногда даже снисходила до того, чтобы погладить ее по голове.

За ужином, когда они собирались вокруг большого котелка с кашей или супом, и бабка читала молитву перед едой, семья обычно молчала, но молчание это было недобрым и осторожным.