Хлеб печали

Можете ли вы понять то бессилие, когда ты, дворянин, беден настолько, что тебе перестали давать в долг? А на просьбу взять на службу лицемерно отвечали, что не располагают такой возможностью, хотя на самом деле все это было из-за слухов… Таких же, которые вы прочли в письме доносчика. Я сменил несколько городов в поисках денег, написал кипы писем ко всем, кто мог взять меня на службу – но если ты хочешь быть офицером, то вначале должен заплатить владельцу полка и капитану определенную сумму, а мне уже нечего было закладывать, кроме собственной головы.

Все было бы куда как проще, если б мой добрый капитан Лесли, с которым мы прошли немало дорог и сражений, не ушел в отставку, но он уже ничем не мог мне помочь, а остальные друзья за следующие несколько лет сгинули кто куда. Чтобы вы сделали на моем месте? – внезапно спросил он у Эрнста-Хайнриха.Каково быть бедным, Эрнст-Хайнрих знал, но под тяжелым взглядом барона ему вдруг почудилось, что его беды и беды отца не стоят ни малейшего волнения. У отца оставался дом и земля, и он мог себе позволить одеваться зимой тепло, а летом – даже нарядно. - Н-не знаю. Не может же быть так, чтобы человек остался один-одинешенек.- Еще как может, - ощерился барон. – И я озлобился. И все, что я придумал, это заставить людей делиться деньгами насильно. Какого дьявола моя жена, думал я, должна ходить в простом темном платье и голодать, в то время, как равные ей едят деликатесы и примеряют изысканнейшие шелка? Какого дьявола я не могу нанять служанку ей в помощь, и моя Анна должна делать тяжелую работу? Какого дьявола мой ребенок должен родиться на матрасе из соломы, а не из гусиного пера и пуха?Эрнст-Хайнрих взглянул на наставника, смутно догадываясь, что барон фон Ринген скажет дальше, и тот понимающе кивнул в ответ. - Тогда-то мы и встретились, - неожиданно буднично закончил барон. – И тогда я увидел иной выход.- Да, - подтвердил наставник. – Но сколько раз вы пытались убежать!- Что ж, война звала меня! Что я мог поделать против этого зова! Я – солдат и потому не приучен сидеть у теплого очага зимой и тяжело работать летом. Перо тоже не для меня – много денег им не заработать, если язык плохо подвешен. Да и мой отец – упокой Господь его душу в аду, где он наверняка горит - всегда говорил, что это занятие пристало только слабосильным монахам. Мы редко соглашались друг с другом, но в те времена так и было – всякий, кто мог носить оружие, шел воевать. Но между войнами и походами есть перерывы – и потому я всегда возвращался.