Страшные сказки для дочерей кимерийца

Пояснил — У него подвал… это рассказать невозможно, да ты и не поверишь, это видеть надо. И перо… только это тоже надо видеть!

***

      Перо действительно было особенным. Мягкое, переливчатое, словно из тонких драгоценных паутинок сотканное, отливающее то золотом, то синевой. Но главная особенность была не в этой переливчатости. Главной особенностью пера был глаз.

      Натуральный, почти человеческий, только крупнее. Со всем, что глазу положено — веками, ресницами, черной точкой зрачка и переливчатой радужкой, отливающей то золотом, то синевой.

      Конана передернуло.

      — Это что за пакость? — Он поддел пальцем перо, повертел по столу. Глаз выглядел настолько настоящим и объемным, что казалось — вот-вот моргнет. Но — только казалось. Перо оставалось плоским и неподвижным, глаз — тоже. Только шевелились под сквозняком длинные ресницы.

      — Вот, значит, как оно выглядит, настоящее перо Золотого Павлина Сабатеи… — задумчиво произнес Эрезарх. Добавил буднично: — Что ж, хотя бы будем знать на будущее, что именно искать.

      Ему было чем гордиться — это его личные стражники, а вовсе не доблестные гвардейцы Конана или Закариса, первыми отыскали нужного жреца.

      — Где хозяин?

      — В подвале. Мы решили, что нет смысла тащить его куда.

      — Умная мысль. И давно?

      — Да сразу же, как обнаружили. У одного из моих стражников девять зим назад этой птичке скормили жену. Беременную. Он вызвался, а я… не стал удерживать.

      Конан кивнул понимающе — он бы тоже не стал. Но все-таки — простой стражник? В этом деле специалист нужен. Что, если единственный найденный жрец умрет под излишне усердной пыткой, так ничего и не сказав?

      — Но сможет ли простой стражник?.

      Эрезарх усмехнулся жестко, качнул головой:

      — Этот — сможет. Он учился — все девять последних зим. Одновременно на палача и лекаря. Говорил, эти занятия очень похожи. Для обоих главное — не дать человеку умереть раньше времени.

      Из глубины дома донесся еле слышимый крик. Если бы Конан не прислушивался — не услышал бы, несмотря на весь свой хваленый варварский слух.