Пожар несостоявшейся полыни

Все эти платья, понёвы, рубахи были наполнены воспоминания и из-за того казались такими неподъёмными. Уходить всегда грустно, но радовало то, что когда-нибудь она сюда вернётся, снова обнимется с братом и мамой. То, что их так подло разделили, разорвали, как лоскутное одеяло, ещё не означало раздрай семьи. В конце концов, не воеводе решать, кто и где будет жить — напро́сится домой и будет с братом, а там и маму вытащит. И никто не будет ей указывать. Любица растила не подстилку под ноги, а крепкий булатный меч, что колет и режет как ему вздумается.

Вдох — выдох. Руки плавно закрыли крышку и задвинули крючок. Кристалина решила, что возьмёт с собой всё, особенно найденные височные кольца. Ей казалось, что это не просто украшения, а колдовская вещица, и она обязательно её защитит, а если не защитит, то Кристалина будет бороться до последнего, как это делала мама — теперь-то она знала, какой та в самом деле была сильной.

Онагост тоже хорош, оставляет её одну неизвестно на кого. Но винить его она не могла.

Прав был брат — отправиться в самое сердце ненависти к таким, как они, сродни выходу в гущу сражения без брони и меча. Но так хотелось бы не разлучаться, знать, что после тяжёлого дня она может прийти к кому-то, положить голову на плечо и поведать обо всех переживаниях и знать, что не отринут, выслушают и дадут любовь.

Встрепенуться заставили громкие шаги.

— Что ты вошкаешься? Быстрее, а то сам за шиворот выволоку. — Боремир стоял в проходе сарая и прожигал её взглядом.

— Я молюсь, — соврала Кристалина.

Воевода громко усмехнулся:

— Кому ты там молишься? Сундуку с тряпками? Тащи сюда свою котомку. Кстати, где она? Там? — Он привстал на носочки и всмотрелся в темноту за её спиной.

— Какая котомка? Я побираться иду или жить где-то... Где вообще я буду жить?

— Потом, всё потом. Выволакивай давай всё, что берёшь, и не орошай мне мозги. — И ушёл.

Вот тебе и воевода. Даже помощь не предложил, а ведь сундук тяжёлый — затаскивать в сарай пришлось вдвоём с Онагостом.

Позвать брата? Он сам не свой после объявленного приговора, ещё уронит на ногу себе или ей по рассеянности или подожжёт что-то. Мало им горя, а больше добавлять и не хотелось. Как же его вытащить?

Как почувствовав, Онагост всё-таки пришёл к ней. Сам понял, что нужна помощь, и молча поднял одну сторону. Кристалина же ухватилась за вторую, и вдвоём они выставили сундук на траву.

— Спасибо, Гостя, — прошептала она и чмокнула брата в родинку на скуле.