Пожар несостоявшейся полыни

— Есть кто живой?

Сверху послышался торопливый топот, а затем по лестнице спустилась маленькая девушка.

— Отца нет, я за него сегодня.

Житеслав знал, что девушку звали Ружана. Две широкие длинные медные косы небрежно были закреплены на макушке красной лентой. Потрёпанный коричневый сарафан слишком оголял пышную грудь, облегал округлые бёдра. Грубые руки в ссадинах и мозолях, коротко обкусанные ногти. И ясные синие глаза, выражающие ехидное лукавство. Ей бы танцевать в тереме с княжьими сыновьями, а не таскать тяжёлые кадушки да намывать посуду.

Заметив стол в дальнем углу у очага Житеслав направился к нему, попутно выбирая, какой ужин он хотел бы сегодня, — а точнее, на какой хватит денег. Шершавая ладонь коснулась стола, явно не чисто вымытого. Он наклонился к нему, втянул носом воздух и скривился. «Как будто здесь кто-то сдох». Житеслав брезгливо вытер руку о подол уже испорченной накидки, присел на лавку и осмотрел полутёмный зал. Его не особо волновало, почему корчма, прежде набитая людьми до отказа, так пуста, но и не спросить он считал невежливым.

— Сегодня как-то тихо, тебе не кажется?

Наверное, следовало бы задать вопрос по-другому, но что уж поделать. Слово — не воробей.

Ружана поставила перед ним миску с дымящейся пшённой кашей и кружку с пивом.

— Да. Кажется. — Она сдула с лица упавшую прядку и облокотилась на стол. — А ты чего здесь делаешь?

— Как это что. Поесть пришёл, разве не видно? — Житеслав недовольно свёл заострённые брови, не понимая, почему его тут быть не должно.

— Сегодня вообще-то большой праздник. Забыл?

Праздник? Ах да, день, когда приняли закон об уничтожении чародеев. Как нелепо было назвать это праздником и заставлять людей танцевать, петь и играть в казнь неугодных.

— Нет, не забыл. — Житеслав судорожно сжал ложку и побыстрее набил рот кашей, чтобы появилась причина молчать — да, всё-таки забыл. — Просто не считаю нужным идти. Мне этих костров и вонючей гари и в жизни хватает.

Ружана одобрительно кивнула, видимо, оставшись довольной ответом, поднялась, отряхнула руки и прошла к лестнице.

— Ты, если что нужно, зови. Наверху почти всё занято, даже сейчас кто-то умудряется спать. Но комнату я тебе не дам, отец против. Боится за меня.

Она показно хмыкнула и зашагала по широким ступенькам, повиливая бёдрами.

Пресная каша не лезла в глотку, а пиво уже согрелось — садиться у очага было плохой мыслью.