Пожар несостоявшейся полыни

От резкого удара в шею он пошатнулся и отступил на пару нетвёрдых шагов. Из глубокой раны, пульсируя, била струйка крови. Боян попытался зажать её ладонью.

— Ах ты сука, — с противным клокочущим звуком выплюнул Боян и скривился.

Старик осел на пол, всё ещё держась за шею. Он зашёлся рваным кашлем, изо рта брызгала кровь, с уголка губ змеёй потекла алая жидкость, мякоть дёсен и зубы окрасились в цвет рябины. Комнату наполнил противный запах железа. Ещё мгновение — и он повалился на живот, уткнувшись носом в пыльные доски.

Со звоном наконечник гарпуна выпал из девичьей ладони. Любица поставила ноги на пол, стараясь не наступить в огромную всё ещё натекающую лужу крови, которую с жадностью впитывало дерево. Она наклонилась к старику и потрогала пальцами жилку на шее. Не бьётся. Сдавленно выдохнув, Любица прошла к двери и подпёрла её лавкой. Опустилась на неё, поджав ноги, и тихонько завыла, раскачиваясь из стороны в сторону, закрыв лицо ладонями, баюкая себя в немом рыдании.

Глава 4

Когда же вы все передохните, чтобы разом скинуть в одну яму кваситься и не заморачиваться.

Житеслав.

— Бать, ну объясни мне, в чём проблема погрузить самому? Я-то тебе зачем здесь? Развлечения ради?

Тяжёлый мешок повалился в телегу, сено полетело в стороны, качнулась палка с большой жировой лампадой.

Взмахнул пальцами:

— Я же травник, а не знахарь, и тем более не священнослужитель из храма — отпевания не провожу.

Вожжи стеганули бока лошади, и колёса двинулись, с противным скрипом рассекая холодный ночной воздух. Мерный цокот копыт успокаивал, раз за разом дарил ощущение устойчивости мира и окружения за пределами телеги. Редкие мошки жужжали и пищали у самого уха, норовя укусить. Лениво приминалась к земле трава под тяжестью телеги, с хрустом застревая в колёсах, будто цепляясь своими руками-былинками в хмарьном желании остановить, заставить подумать ещё разок и оглянуться.

— А для того, сынок, чтобы ты знал, что жизнь — это не только скляночки-травочки. — Мужчина сморщился, будто прожевал что-то горькое. — Она пропитана не только запахом сухоцветов и измельчённой коры. В ней есть и приторная гнилостная вонь тех, чей век подошёл к концу. И не важно, где подошёл: дома в ложнице или на болоте, среди трясины и комаров. Поэтому заткнись и не ной. За нас этого никто не сделает.

— Ну и гнили бы себе дальше, — пробубнил Житеслав.