Империя

К тому же ребята рассказывают о нем, что он молодой, сильный и смелый, а значит, это другой человек – ведь прошло уже столько времени с той трагедии посреди темного, сырого и холодного леса, который все чаще стал сниться ему по ночам. Да и тот маленький мальчик в ослепительном свете, который привиделся ему у яблони, когда Корнелий хотел наложить на себя руки, тоже стал чаще приходить к нему во снах. Мальчик смотрел на него, что-то пытаясь сказать, но как только Корнелий подходил ближе, чтобы расслышать то, что он говорит, наступала темнота и он, задыхаясь, просыпался в холодном поту.

Когда-то он, центурион девятнадцатого легиона, тоже был молодым и сильным, да и смелости у него было хоть отбавляй. Он не знал ни страха, ни усталости, а все раны заживали на нем, словно на собаке. Теперь же каждое утро у него что-то болело, ныло, щемило в груди и спине. С каждым годом его собственное тело издевалось над ним все больше и больше, будто мстило своему хозяину за то, как он обошелся с ним в далекой юности…

Неожиданно размышления Корнелия прервал Рем, подбежав к нему и ткнувшись мордой ему в колени.

Корнелий, заулыбавшись, потрепал пса по голове и похвалил:

– Хорошая собака! Хорошая!

Вслед за псом к нему подбежал Луций:

– Отец, мне пора идти. Вон и ребята пришли. За Маркусом присмотрите!

– Рема с собой возьмешь или оставишь?

– Пусть с малым поиграет! – прокричал, обернувшись, уже убегающий прочь Луций.

Рем было дернулся за хозяином, но Корнелий, схватив его за холку, тихо произнес:

– Не до тебя ему сейчас, не до тебя.

Собака заскулила и легла на землю, прикрыв морду лапами, но тут же к ней подбежал Маркус и, оседлав ее, с криком «Я – Цезарь!» замахал над головой самодельным деревянным мечом.

Корнелий взглянул на Леонида, который чинил кожаную обувь. Прошив ее, он перекусывал нить своим почти уже беззубым ртом. Корнелий не знал, сколько его преданному слуге лет, как, впрочем, не знал об этом и сам Леонид. Центурион завороженно смотрел, как он примеряет обувь, вытаскивает из нее сгнившие нити и прошивает новыми.

Затем поднимает к солнцу, крутит, присматривается, щурится и чему-то улыбается, повторяя: «Добрая работа, добрая», – и снова начинает латать потрепанное старье, износившееся за сезон. Корнелий уже давно не говорил Леониду, что и как нужно делать, не приказывал и не требовал. Старик и без указки знал все не хуже него самого, а скорее всего, намного лучше.