Молоко лани

» Могли ли ошибаться речная дева? Но ведь и отец мой еще был жив – я верила в это – и исцеление его не должно было составить труда волшебному существу. Существу, способному на такую тонкую работу и такую широту души.

И все же я спала беспокойно. Мне вновь снились отец и склонившаяся над ним женщина с источающим свет лицом. Она озабоченно качала головой и вздыхала. А лежащий на кровати отец выглядел таким маленьким, исхудавшим, усохшим и еле живым. Я пыталась дотянуться до них, что-то сказать, но у меня не выходило.

Я проснулась, тяжело дыша. Сердце громко быстро билось. Я приложила руку к груди и сжала ее в кулак. Я не буду беспомощным наблюдателем. Я спасу отца.

Солнце уже встало и освещало комнату. Я поднялась с кровати, оделась и умылась. Расчесала остатки волос принесенным унауткой гребнем. Попыталась заплести косу, но ничего не вышло. Это почему-то разозлило меня, и я в сердцах бросила деревянный гребень на земляной пол. Мне тут же стало стыдно, что я так веду себя в чужом доме.

Я подошла к затянутому бычьим пузырем окну, распахнула створку и выглянула наружу. Долина оказалась затянута плотным туманом, в глубине которого что-то поблескивало, будто звезды на ночном небе. Я никогда раньше не видела такого и невольно засмотрелась на игру бликов в белом мареве. Мне показалось даже, что я слышу музыку, под которую танцуют светлячки.

От наблюдения за невероятным явлением меня отвлек стук в дверь. Я вздрогнула, повернулась к двери и попросила стучащего войти.

– Госпожа, – в кунацкую, не поднимая глаз, вошла унаутка, – пши изволит завтракать с вами.

– Хорошо. Передай досточтимому пши, что я полностью в его распоряжении.

Служанка кивнула и вышла. Но лишь для того, чтобы вернуться с анэ, уставленным изысканными блюдами, а потом еще одним и еще. Вскоре за ней последовал и пши, его сын и несколько неземной красоты девушек в платьях, будто бы целиком сотканных из серебра.

– Мои дочери развлекут нас музицированием, – сообщил пши джинов, усаживаясь за анэ.

Я опустилась радом с ним, и мы принялись за еду. Его дочери заиграли, тонкими белыми пальцами зажимая струны, и из инструментов полилась музыка, прекраснее которой мне не доводилось слышать. Это была грустная и почему-то тревожная мелодия.