Ярчуки

Белобрысый характерник - вовкоперекиднык спал в тенёчке, изредка почесывал дранное многими шрамами пузо.

На сердце у Хомы чуть поуспокоилось – чего ж, вернутся, никуда не денутся. Хотя, ну что это за дело для молодой дивчины – мосты рушить? Не-не, Хеленка управится, но разве достойно приличной девушке этаким бесшабашным разрушеньям придаваться? Прямо даже и слов нет, кроме хулительных да ругательных! Нет, чтобы мину пороховую изладить или воз какой над рекою подпалить...

Сух-Рука споро и ловко вязала узлы бечевы – крышу наладили быстро, Хома подрубил ещё веток.

Неведомо сколько здесь стоять выпадет, но лучше приготовиться. Пан Рудь ходил дозором вокруг хибарки, гневно фыркал. Прав был кот: вроде и место  людное, а крысы так и шныряют прямо средь бела дня. Наверное, в развалинах развелась просто тьма пацюков. Тоже верно: дохлятины на таком несчастливом месте вдосталь было. Вот за прошлые года и отожрались, расплодились…

Вернулись, наконец. Видимо, шли быстро: почти просохла Хеленка, но всё равно вид негодный и замурзанный.

— Ступай, да переоденься в сухое, — потребовал Хома. – В карету лезь, неуместно здесь сверкать.

Всё равно сверкала, не удосужилась дверку прикрыть. Пришлось закрывать, шторку задёргивать и тряпки из сундука передавать. Тьфу, вот ума у неё точно как у полумёртвой! Покопавшись в сундуке, Хома сунул в карету сапожки. Чего обувку беречь, раз ночь серьезная выдастся?

Тут немая издала придушенный визг. Хома сплюнул, полез в экипаж и выволок за хвост здоровенного пацюка.

Грызун кусаться не пытался, висел в руке с этакой панской наглостью, будто это его карета и была. Казак примерился зашвырнуть хвостатую мерзостность в кусты, но хозяйка цыкнула:

— Не тронь! Отпусти зверя.

Хома выронил крыса в траву, обтёр ладонь о шаровары и хмуро поинтересовался:

— Снидать будем? Или велено и харч пацюкам жертвовать?

На обед соизволенье имелось. Сели у шалаша. Колбаса была добрая, аж во рту таяла, да и хлеб зачерстветь не успел. Только не имелось в тех яствах никакого удовольствия, поскольку приходилось слушать указанья ведьмы.

— Воля ваша, только я простой гайдук, а не панцирный, — уныло пробурчал Хома. – Не уговаривался я на такою безголовую гибельность.

— Да ты вообще не уговаривался, — напомнила хозяйка. – Ты разом всю службу подписал.

— Пущай. За глупость расплачусь. А она за что? – Хома ткнул пальцем в сторону панночки.

— А она моя, — усмехнулась ведьма. – Колбасу жрёт и ресницами порхает только потому, что я того захотела.