Ярчуки

И что в мирном шинке сделалось-то?

У задней двери сидел пан Анчес, держал на коленях преогромнейшую миску с жареными в пряностях куриными ножками и усердно жрал.

Хома поставил молот на приступок, не церемонясь, выхватил из миски пару ног – гишпанец пытался возразить, но не смог – во рту хрустели перемалываемые кости.

— По-хр-тра-хр-ви-хр-лись? – спросил Хома, торопливо обгрызая ножку.

— Ы? – уточнил кобельер, кивая себе за спину.

— Ы-ы, — подтвердил Хома, отвоевывая ещё пару курячьих ляжек.

— Хррр! – раздраженно ответствовал гишпанец, впихивая в пасть очередную курятину.

Впрочем, миска уже показала дно.

— Так что там с лыцарством? Горилка недобрая пошла? – спросил Хома, облизывая пальцы.

— Отчего ж недобрая, раз упились? – справедливо удивился кобельер, вытирая ладони о голенища. – Самая что ни на есть, добрая!

— А в срамном виде отчего общество?

— Так проигрались. Как в азарт вошли, так всё насквозь на кон летело. И свитки, и шаровары, и саблюки с пистолями. От то ж игра шла! Эх, ты бы видел! Кресты с шей рвали, исподнее скидывали.

А уж как кости выпадали?! Редкостное дело, прям даже и не расскажешь, — гишпанец в полном изумлении закрутил буйной шевелюрой.

— А выиграл-то кто?

— Да разве поймешь? Вроде все проигрались.

— Как это «все»? Не бывает такого!

— Как же не бывает, ежели вполне бывает. Иди вон, растолкай любого. Подтвердят.

— А шинкарь? – дивясь, вопросил Хома.

— И шинкарь подтвердит. Он там, что, сильно убивается?

— Слезой брызжет изрядно.

— Вот же горемыка. Да, враз шинок и все хозяйство проиграть, такое не с каждым случается.

— Так это чьё теперь? – пробормотал Хома, обводя взглядом двор и добротные клуни.

Гишпанец поковырял в зубах, поразмыслил и высказал догадку:

— Полагаю, хозяйство теперь шинкарской дочке полагается. Вообще-то, я ей расписки оставил.

— Зачем оставил? – поразился окончательно запутавшийся Хома.

— Как, зачем? Отец дивчину проиграл, будто она скотина какая. Вовсе она не скотина. Приятная особа, хотя и невеликого ума. Пусть уж живёт и носом не хлюпает.

Мы, гишпанцы, народ благородный, — Анчес сдержанно рыгнул, поморщился и прикрыл пасть ладонью. – Тьфу, и на какое горе мы ту мадеру допивали? Нет, что бы токаем пробавляться, от него рыгание куда духовитей!

Хома решил о пухленькой дочке шинкаря не выспрашивать – оно и так понятно. Другая забота грозовой тучей скапливалась.

— Э, гишпанская твоя душа, так сейчас сердюки просыпаться да прочухиваться начнут. В срамном виде, в досаде и полном заблуждении.