Хроника лишних веков

Достаточно долго, чтобы нападавшим пришлось разбить лагерь и скоротать ночь... Трудно предположить, как они поставили предел ночи, не видя ни заката, ни рассвета. Эта ночь - заметь, посланник, - выпала из всех преданий. Но ее нашел Аристид. И Минотавр был найден, но сопротивлялся достойно. Тесею пришлось помочь Кикнейе, а Кикнейе пришлось помочь Тесею... Сделав дело, они, как и положено любовникам, окончательно потеряли счет времени и спохватились лишь тогда, когда Ариадна, дожидавшаяся Тесея, потеряла терпение и стала дергать снаружи за свою нитку, которую, ты помнишь, за свой конец тянул Тесей, чтобы не потеряться в подземелье.

.. Они грустно и прекрасно простились, Тесей вышел и упросил Ариадну не сматывать свой клубок, объясняя просьбу желанием вернуться и поставить на месте великой битвы с чудовищем памятный камень. Так Кикнейя вышла по той же нити и ускользнула незамеченной. А потом... Что было потом, Аристид?

- В Великой степи родился сын, - продекламировал юноша бледный, - но амазонка Кикнейя не стала его убивать, что полагалось делать в том народе со всеми отпрысками мужского пола.

Она положила его в лодку-долбленку и пустила в воды Понта.

"В Черное море, значит... - сообразил я. - Знал бы об этом Нестор-летописец! Гладишь, и нашим князьям немного древней крови перепало".

- Теогония началась - и это главное, - свернул Демарат "свиток" с еще непросохшими строками новой придворной легенды. - Заметь, гипербореец, так варвар вступает в рощи великих богов.

Собрание немножко потупилось, как бы немножко раздалось в стороны от такой явной крамолы.

Вслед за юношей бледным, певцом Аттилолиса, гипостратег представил мне двух философов эпикурейского согласия.

Они бродили себе бродили по городам и весям Империи и наконец подобрали свой идеал свободы-равенства-братства на пыльной дороге, среди полей и табунов.

Оба слабо отпечатались в моей памяти, они говорили-говорили, их постный и жиденький пафос свободы не трогал никого, даже юношу бледного.

Демарат подмигивал мне и поднимал палец с перстнем. К этой минуте он успел повалить набок второй штофный кувшин и светился весь, как спиртовой фонарь.

Мое внимание все больше привлекал бесстрастный и очень высокий человек, сидевший по-азатски. Сидя так, он возвышался над всеми нами - не только благодаря своему росту, но и благодаря темному, очень спокойному взгляду, и - улыбке, глубокой, проникавшей, как мне чудилось, до дна смыслов и душевных стихий.