Шаг в сторону

То, что Гюнтер иногда смотрит на наглеца как на крест над свежей могилой, проходило мимо.

Как и всегда, Кристина отвернулась, никак не отреагировав на ухажёра.

– Ты, получеловек, полумедведь, оглоблей махать горазд, спору нет, – кивнул Мирослав. – Только, во-первых, нужно ворота изнутри отворить. А там брусы такие, что и упряжкой не сдвинуть. Я, может, чего-то и сумею – а ты нет, разве что башкой с разбегу их вынесешь. А во-вторых, ты вон какая орясина: полезешь по верёвке – ладно, если просто сорвёшься, а если всю стену замковую завалишь? Войти проще будет, не спорю – но вдруг кого пришибет?

Грянул дружный хохот.

Медведь фыркнул, вздёрнув растрёпанную бороду: дескать, смейтесь-смейтесь, человечишки, я выше этого – всё равно свысока не слыхать!

– Думаешь, управишься с воротами? – с сомнением спросил капитан. Мирослав неопределённо повёл плечами.

– Может, я? – воодушевлённо предложил Хуго. – У меня, как раз тут кое-что завалилось за подкладку, проверить бы…

– Не может! – оборвал Швальбе.

– Не выделывайся, студент! Тебя попроси наворожить козу – получишь грозу, да с молнией в темечко!..

Под смех товарищей, Кристина молча стянула сапоги, привязала к концу веревки – будет наверху, вытащит. Взявшись за прочный конопляный шнур, рывком подтянулась, упёрлась ногами в кладку – и медленно полезла наверх, перехватываясь и нащупывая пальцами ступней неровности и прочие выступы. Кое-где на веревке были навязаны узлы, но не слишком часто.

Штуцер впервые в жизни вдруг показался неприятно тяжёлым – сейчас, когда за спиной, которую он оттягивал, было краткое падение и хруст хребта, если не удержишься… Кристина прогнала мимолётную мысль.

Страх – первый и наихудший враг, который становится последним для того, кто не сумел его одолеть.

Нечего бояться. Она уже взбиралась на самые высокие деревья. Ещё тогда, когда жила в родной деревне. Когда, то и дело мама, подхватив её на руки, сбегала от побоев отца в избушку на окраине леса, к травнице Аннет. Когда…

*****

– Мама!

Девочка с перекинутой через плечо рыжей косичкой замерла на пороге.

С улицы тянет холодом, ветер несёт в дом снежинки – а она смотрит в ужасе.

– Мамочка!

Мать тяжело приподнимается на застеленном шкурами ложе, опираясь на локоть. Волосы спутаны, всклокочены, мутный взгляд плывёт; по шее сбегает тонкая струйка крови. Мех соскальзывает с голого плеча, бесстыдно обнажая обвисшие груди с тёмными, сморщенными сосками – и чужую руку, обнимающую мать со спины.