Schönwelt (Чудесный мир)

Возможно я тогда ещё не успел нажить естественного чувства ненависти невиновной жертвы к тому, кто виновен в её злоключениях. Или, быть может, потому, что я вообще не особенно наблюдателен к людям, близких отношений с которыми мне никогда не придётся иметь. Конечно, сразу было видно человека жестокого и бездушного. Но я понимал, что, отдавая к нему "в дознание", меня вовсе не хотели поручать попечению советника в тех его видах, которые воздействовали бы на мою испорченную натуру мерами кротости и человеколюбия.

Без тени сочувствия - но и без какой-либо вражды - на шестые сутки заключения фон Гастибрен сообщил, что меня обвиняют в намеренной попытке убийства юной ландграфини Эрики.

Сказать по правде - я не сразу понял суть обвинений. Я объяснил свои мотивы и поступки советнику, упирая на то, что хоть и был изрядно пьян, но произошедшее суть роковая цепь случайностей. Вина моя в том несомненна, но умысел? Такого быть просто не могло.

Очевидно, трагическое ранение просто дало пищу различным слухам, что очевидно, и всё же...

Нобиль внимательно выслушал меня, после чего, столь же равнодушно, как и раньше, поведал, что со слов раненой Эрики - хвала богам, ранение было не тяжёлым - я предварил удар словами "Теперь ты умрёшь".

Понимали ли он истинное положение вещей? Думаю, что да. Даже тогда я был далёк от мысли в виновности кого-либо в произошедшем. Мимолётная усмешка хладнорукой Каэсо, тихий щелчок пальцев, тасующий костяшки судьбы - и на разделочный нож в руках одурманенного вином офицера натыкается наследница рода Зигстальф.

Дочь нынешнего властителя Священной Империи.

Я и не думал отрицать очевидное - нож, выпавший из моих рук, видели десятки достойных людей. Поэтому, оказавшись в Вейтцларском замке, я не заметил здесь ничего неожиданного при подобных обстоятельствах, за исключением разве что того, что стражники были лишь немыми актёрами пантомимы, а единственным лицом имевшим право обращать ко мне членораздельную человеческую речь, был советник фон Гастибрен.

На фоне подобного всеобщего не только бездушия, но и молчания, человек, лишь от которого я и слышал членораздельную речь, изначально не мог казаться мне чудовищем. Явной нелюбви с его стороны я тоже не замечал.

С каждым днём я всё больше и больше погружался в отчаянье.