Старшая дочь

Генрих откинулся на спинку стула. На его лице застыла причудливая смесь разочарования, непонимания и гнева.

- Значит вот она какая, эта твоя прогрессивная философия. Не думал я, что мой сын вырастет таким.

- Каким «таким»? В чем я виноват? – Фред начинал закипать.

- В чем? Ты правда не понимаешь? Тогда я скажу тебе: в том, что опозорил девушку из благородной семьи! В том, что осрамил Иовелийскую Корону! В том, что наплевал на общество!

Фред подался вперед, оперевшись руками о стол кронпринца.

- Если общество не принимает естественное физическое влечение двух молодых людей, это проблема общества, а не этих людей.

- Замолчи! Ты говоришь пошлости! – гневно вскричал Генрих и подался вперед, навстречу сыну.

- Нет, ты выслушаешь меня до конца! За что сейчас судят Майю? За то, что она, будучи незамужней женщиной, посмела заявить о своих страстях, посмела бросить вызов этому проклятому обществу! Между нами была страсть, простая человеческая страсть. Я не принадлежу ей, а она не принадлежит мне.

Генрих выдержал взгляд сына, хотя и не без усилия. Он сдержал свой гнев. Сложив руки на груди, он откинулся на спинку кресла и отвернулся к окну.

- Что ж, ясно: мой сын – бесчестный человек, - резюмировал кронпринц, - Я не желаю тебя видеть. Уходи. Мое решение тебе сообщат позже.

- Вот как, значит! – губы Фреда нервно дрогнули.

- Да.

Фред вышел в коридор и оглядел пространство вокруг себя. Потолок терялся во тьме, недоступный оконному свету. В этот зимний день и без того мрачный древний замок Гриндоров казался внутри черно-белым, безжизненным. Огромная сводчатая зала осуждающе нависала над принцем, словно крышка склепа. Фред обернулся и посмотрел на двух солдат охраны, обрамляющих дверь в кабинет его отца. Их лица были бесстрастными, лишенными всякой живой мысли.

- Мы ведь живем на болоте, ребята, - глаза принца блеснули злобно и отчаянно, - Ничего, скоро здесь камня на камне не останется.

Фреду было безразлично, поняли ли солдаты его крамольные слова, передадут ли они их начальству. Он сказал это для самого себя и поклялся тоже перед самим собой. Принца переполняла злоба, но праведная злоба, в которой он черпал желание жить и не останавливаться на достигнутом.