Старшая дочь

Сперва это разозлило Анну еще больше, но затем она почувствовала, что вся ее трагедия действительно напрасна, глупа и местами даже смешна.

- Если вам надо, вы мне говорите, - сказала Алекса, провожая Анну до ее номера, - Я все равно ничего не пойму, а вам легче станет.

Анна смирила ее холодным взглядом и не ответила. Зря, думала она уже закрыв дверь. Выговориться ей действительно хотелось, ведь невозможно же три года держать боль внутри. Но не живому человеку, нет.

В комнате было совсем темно.

Очертания предметов лишь угадывались. Анна знала, что больше не уснет в эту ночь. Ей так хотелось говорить, но не кому-то адресно, а в никуда, как актеры в театре говорят обобщенной публике. Публики у нее не было, но была пустая общая тетрадь, завалявшаяся где-то на дне чемодана. Анна сама удивилась тому, с какой ловкостью ей удалось ее отыскать. На ее удачу, Маша спала отвернувшись к стенке, поэтому вовсе не заметила, как Анна зажгла лампу. Она открыла тетрадь и уперлась взглядом в белый лист.

Мое детство не было счастливым, - начала Анна, но тут же осеклась, - Но в праве ли я такое говорить, ведь я не знала ни голода, ни нужды, а стало быть, была счастлива? Не знаю. Но я не чувствую никакого счастья. Только одиночество. Да, наверно, уровень счастья измеряется любовью, а не достатком. Есть же на свете люди совсем бедные, но все равно счастливые, а счастливы они от того, что их кто-то любит, и сами они любят в ответ. Меня же никто не любил. И я никого не любила.

Стало быть, не соврала – мое детство не было счастливым.

Теперь, когда я многое знаю о себе из рассказов Анастасии Павловны (и я вынуждена им верить, потому как других источников у меня нет), в моей голове наконец сложилась ясная картина событий.

Сразу после рождения государь отобрал меня у матери и передал в семью графа Южанского. Сделано это было не случайно: графиня Лидия Сергеевна приходилась родной сестрой князю Разумову, который вскоре женился на моей матери, стало быть, фактически, я воспитывалась дальними родственниками.

Сколько себя помню, одно обстоятельство отравляло мне жизнь – я всегда (точнее, лет с 5, когда уже могла что-то понимать), всегда знала, что я не родная Южанским. Были периоды, когда мне становилось от этого отчаянно больно, но так распорядился государь, а приказы государя не обсуждаются. Мне дали фамилию и отчество моего отца, чтобы я не забывала – в доме Южанских я только воспитанница.