Волки

Их танец всё ускорялся, как пляска смертных в ночь Бендиды, в ночь рождения Нотиса, и яркие белые точки размазывались в круги.

Она знала, это всё сон. Чёрная метель, бег сквозь лес, звёздный танец. Просто сон.

Время проснуться.

Тармисара открыла глаза. Села в постели.

Светало. Рядом под тёплой овчиной блаженно сопел ребёнок. Девочка лет пяти. Дайна. Песня.

Тармисара невольно улыбнулась, засмотревшись на дочь. Она редко улыбалась сейчас.

Маленькая крепость просыпалась. Негромко перекликались воины.

Платки у них на шеях повязаны совсем не красные и в речах зачастую звучала вовсе не латынь, но это не важно. Эти чужаки — такие же «красношеие», как и те, что собираются под золотым орлом с венками на распростёртых крыльях.

Воины таскали воду из колодца, отрытого прямо в кастелле. Заскрежетали жернова ручных мельниц — ауксилларии-бревки мололи муку, месили тесто на воде, а потом пекли лепёшки на бронзовых сковородах с длинными ручками. Эти сковороды служили им и мисками для каши и похлёбки, обычно столь густой, что ложка в ней стояла.

Старая нянька неразлучная с госпожой с младенчества Тармисары, месила тесто, готовясь ставить хлеб. Пленницы, коих с кастелле содержали с детьми, общим числом в полторы дюжины, ни в чём в общем-то не знали притеснений. С ними обращались по достоинству знатных родов, не унижали ни словом, ни делом. Тармисара собственными ушами слышала приказ императора о том. Исполнялся он неукоснительно. Каждый день на столе у неё стоял белый хлеб, молоко, вино, козий сыр, лук.

Нередко женщины ели и мясо. Тармисара знала, что его и этим самым недоримлянам, что её сторожат, не каждый день дают.

Вот чего она не знала, так это то, что за стеной кастелла, в селении коматы уже на мякину и лебеду перешли. В их-то отношении император никаких распоряжений не давал.

Пленницы... Правильнее-то сказать — заложницы. Почти все женщины в кастелле были жёнами тарабостов, что уцелели в бойне и покорились «красношеим».

Мужей заставили служить, а жён увезли и спрятали.

Разделили их римляне и властвуют.

Тармисара примечала, как её добрейшая нянюшка, в жизни и мухи не обидевшая, режет сыр в присутствии центуриона бревков, и нож в руке лежит так удобно, а взгляд бабушки такой пронзительный...

Нет, не ударила, конечно, ведь всегда первая мысль у няньки об её девочках, что с ними будет.

А что с ними будет, Тармисара уже и гадать-терзаться устала.