Морана

Хм, недавно он поймал себя на том, что шел после бани по улице с откровенно тупой лыбой на лице — словно какой дурачок, пыльным мешком по башке стукнутый! Тело порой откровенно просило движения: недели с две назад пришлось вставать ни свет ни заря, чтобы не проворонить транзитный поезд в Дальнего Востока (вернее, одного из его проводников, поработавших почтальоном для Александры) — так и встал огурчиком, и в охотку семь километров пешочком туда и обратно навернул. Днями в лабазы потребкооперации заглянуть понадобилось, забрать груз заказанной и оплаченной толстой обувной кожи, мягкой замши на перчатки и стриженой овчины: зашитый в мешковину тяжелый рулон тащил в подвал на собственном горбу с таким удовольствием, что сам с себя удивлялся!

А сегодняшнее утро у него вышло особенно приятным: так сказать, тряхнул стариной!.

. И очень даже ничего получилось, прямо как в лучшие годы — по крайней мере Александре все понравилось, и, хе-хе, старина не отвалилась. Теперь же он, голый по пояс, расслабленно сидел на своем лежаке и отдыхал от их своеобразных занятий — ну и время от времени поглядывал на юную девицу-красавицу, что сидя у верстака, медленно собирала-сшивала рукав будущего женского полушубка.

— По тебе не скажешь.

Звучно хмыкнув, Ефим Акимович с некоторой опаской встал и аккуратно помахал руками, внимательно прислушиваясь к собственному телу вообще, и воясницу в частности. Поскреб ногтями одну из красных полосок, расчертивших вдоль и поперек его руки и торс, на ощупь потер россыпь синячков от тычковых ударов по печени и чуточку самодовольно согласился:

— Ну, могём немного, да.

Поглядев на примус и стоящую на нем кастрюльку, в которой уже почти «сготовился» стерилизационный бокс с уже ненавистным шприцом — мужчина мимолетно нахмурился и вновь с наслаждением поскреб волосатую грудь:

— Слушай, Александра, а зачем тебе это? Как «писарь» ты... Гм!?

Повертев головой, он слегка замялся: признавать, что сам ей не ровня, «медвежатник» не хотел, ибо заслуженно гордился своим мастерством во владении «пером».

Но и отрицать очевидное тоже было как-то глупо, а посему пришлось спешно подбирать подходящее определение:

— Очень даже!..

Потерев шею, «украшенную» россыпью уже едва заметных синячков, несколькими косыми крестами и просто росчерками из постепенно бледнеющих красных линий, мирный сапожник заметил:

— И руку тебе ставили знающие люди.