Правда выше солнца

Или так только казалось – возможно, Кадмил просто обдумывал, о чём говорить дальше. Как бы то ни было, Акриону вдруг стало безумно, до отвращения стыдно. С начала знакомства вестник богов видел его либо одурманенным магией, либо рыдающим от отчаяния; да ещё эта глупая вспышка гнева тогда, утром, дома; и вот теперь он идёт рядом с настоящим живым Гермесом и, словно агрикос-деревенщина, не может двух слов связать. А ведь он – афинянин, актёр, служитель Мельпомены, сын знаменитого Киликия!

Стоило вспомнить о Киликии, как на ум спасительно пришла любимая отцовская книга.

– Людям помогает даймоний, – сказал Акрион хрипло.

– Что? – удивился Кадмил.

– Даймоний, – повторил Акрион чуть громче. Звук собственной речи придал уверенности, и он продолжил: – Внутренний голос. Про него писал Сократ. Даймоний подсказывает человеку правильные решения. Когда трудно выбирать, что сделать. Чтобы... Чтобы поступать по совести. И не жалеть потом.

Кадмил хмыкнул, глядя вперёд, туда, где синела священная Аполлонова роща.

– Да, верно.

Есть такая глава в «Этиологии». Думаешь стать философом?

Он быстро, хватко глянул на Акриона.

– Да нет, куда мне, – смутился тот. – Просто отец всегда любил учение Сократа. Он и в Афины-то приехал из Аргоса, чтобы с ним познакомиться.

– И как, познакомился?

Акрион кивнул, чувствуя неуместную гордость, словно это он, а не Киликий, когда-то проделал долгий путь, чтобы увидеться с великим мудрецом.

– Они даже побеседовали. Дважды. Отец обожает про это рассказывать. Говорит, дескать, чудно было: вроде и дураком тебя обставили, и в то же время чувствуешь, что стал умнее.

Он ведь, Сократ, ничему не учил особо, только задавал вопросы. Спрашивает, спрашивает, и под конец может так запутать, что откажешься от собственных слов. Хорошо хоть, книгу написал, там всё понятно. У отца есть тот свиток, в котором говорится про даймоний. Часто перечитывает, даже заучил наизусть. И мне давал учить. Сейчас, как это...

Акрион прикрыл на мгновение глаза. Жёлтый папирус, отполированные рожки свитковых стержней, летящий почерк писца, строчки, чуть загибающиеся кверху…

– «Мне бывает чудесное божественное знамение», – прочёл он по памяти.

– «Вдруг – какой-то голос, который всякий раз отклоняет меня от того, что я бываю намерен делать, а склонять к чему-нибудь никогда не склоняет».

Кадмил одобрительно покачал головой. Акриону враз стало легко и благостно. Поднялась в сердце благодарность к отцу, к его свиткам. И тут же словно бы ожгло: Киликий ему не отец.