Правда выше солнца

– Как отомстил за товарища! Как бился потом один против многих! Он герой! Разве дело – наказывать за геройство? Разве эта арена – не для героев?!

Одинокий крик с верхнего ряда:

– Верно говорит!

– Верно! Верно! – ещё голоса. Деревянная рассыпчатая дробь: люди вразнобой застучали сандалиями по перилам в знак одобрения. Кадмил взмахнул рукой и, надсаживаясь, прокричал:

– Будь жив сегодня Цереллий – разве допустил бы он такую несправедливость?

Несколько голосов:

– Нет! Нет, не допустил бы!

– Ура Цереллию! – среди толпы всегда находится пьяный идиот, который орёт громче всех.

– Так даруем же прощение пылкому воину! – торжествующе крикнул Кадмил. – Отпустим его с миром!

– Миссио! – завопили несколько голосов. Кажется, те же, кто минуту назад кричали «убей». – Миссио! Миссио!!!

Рыболов отвёл трезубец, равнодушно отошёл в сторону. Акрион встал, с трудом, отгребая ладонями песок. Зашатался, едва не упал, мутно глядя из-под спутанных волос, слипшихся от крови и пота.

Кадмил втиснул воронку глашатаю в руки, взял Акриона за плечо.

– Становись рядом, – прошипел на ухо.

Акрион неловко, оступаясь на ровном месте, взошёл на лифтовую площадку. Обернулся туда, где ничком лежал его мёртвый приятель. Зрители восторженно ревели. Судья хмурился, жевал губами, но не мог ничего поделать. Воля публики даровать побежденному жизнь у тирренов считалась неоспоримой. Ещё бы: ведь так люди, которые пришли глядеть на массовое убийство, могли почувствовать себя великодушными и справедливыми.

А это способствует выработке пневмы.

Кадмил дважды топнул по деревянной площадке подъёмника, не разобрав стука в шуме толпы. Тем не менее, рабы, как видно, услышали сигнал. Механизм дрогнул и заработал, унося под землю бога и его героя неторопливо и торжественно, как и положено на хорошем представлении.

– Ну, чего встали? – услышал Кадмил раздражённый голос судьи. – Деритесь, падаль!

Крышка над головой закрылась. Барабаны загремели с новой силой, раздался лязг оружия и топот, с дощатого потолка посыпался песок.

Но обошлось не вполне.

Рабы вдруг отбежали от механизма к стенам, кланяясь и вразнобой бормоча. Кадмил поморгал, силясь привыкнуть к чадящему хилому свету факела, и разглядел того, кого они приветствовали. Скрестив руки на груди, перед лифтом стоял коренастый мужчина лет пятидесяти. С бритой головой и шрамом на подбородке. Одетый в тёмную – кажется, лиловую – тогу.