Правда выше солнца

На бронзовой треноге высотой в локоть крепились одна над другой три чаши. Нижняя, чёрная от сажи, со следами пепла на дне, явно служила, чтобы разводить огонь. Размером она была с килик для вина. Выше располагалась вторая ёмкость, чуть меньше первой, со множеством отверстий. Внутреннюю поверхность её покрывал налёт, оставлявший на пальцах отвратительные жирные следы. Венчала конструкцию самая маленькая чаша, не более пригоршни в объёме. Снаружи она была покрыта орнаментом, сюжет которого смутил бы даже вакханку. Особенно выделялась одна крупная деталь – символика, можно сказать, бросалась в глаза.

– Не знаю, что тут варили, – сказал Кадмил, – но ингредиентов было немало. Явно добавляли кровь. И гиппоманес – конями смердит. И ещё что-то животного происхождения. Вон, шерстинки: может, крысиная шкура? А посередине клали какую-то смолу или мастику, чтобы огонь её нагревал отдельно от смеси.

– Гиппоманес? Что это?

– Вещество, получаемое из околоплодного пузыря кобылы, – любезно пояснил Кадмил.

– О-о-о… Постой-ка, я недавно… Да! Есть!

Она подпрыгнула на стуле, хлопнула в ладоши.

– Фавий! Такой хилый, прыщавый, из аналитиков – помнишь его?

– Допустим, – осторожно сказал Кадмил.

– Да ты должен помнить, он недавно хотел бежать домой, но напоролся на барьер… У него тогда же устроили обыск и нашли связной аппарат. Передатчик. Он сам сделал, болтал по ночам с каким-то приятелем из Афин. И знаешь что?

Она подбоченилась и победно взглянула на Кадмила.

– Этот Фавий спёр на кухне лошадиные потроха! Теперь понятно, зачем.

– На кухне разделывали лошадь? – удивился Кадмил. – Откуда у нас беременная лошадь?

– А откуда у нас беременные жрицы? – усмехнулась Мелита. – Ладно, шучу. Словом, теперь я понимаю, что, ему, скорей всего, нужен был этот… Гиппоманес. Для передатчика, видимо.

– Он что, не мог собрать нормальный прибор? – поморщился Кадмил. – Без народных методов?

Мелита энергично пожала плечами:

– Наверное, не хотел воровать детали.

– Кто знает, – протянул Кадмил задумчиво. Мелита редко говорила о доме и о жизни, которую вела до того, как попала в лабораторный комплекс. А если и говорила, то в весьма резком тоне. Пятнадцати лет от роду она по воле родителей угодила в дельфийский храм: старой пифии требовались помощницы, которым со временем суждено было занять её место.