Правда выше солнца

Пальцы её беспрестанно мяли и разглаживали ткань жреческой одежды, запылённой, оборванной.

– Куда? – хмуро спросил Акрион.

Она дёрнула плечами:

– Не знаю. Лучше всего – в храм. Здесь опасно.

Акрион опёр руки на пояс. Он был очень рад, что нашёл сестру после стольких лет разлуки. Но, признаться, её поведение становилось немного утомительным.

– Кадмил ясно сказал нам оставаться здесь, – сказал он терпеливо. – Обещал вернуться через пару часов. Как же мы уйдём? Нельзя ослушаться вестника богов.

Фимения дёрнула подбородком, посмотрела Акриону в глаза.

– Не верю этому человеку. Не может он быть Гермесом.

Акрион почувствовал, как поднимается в груди раздражение. И одновременно почуял досаду на себя. Из-за того, что злился на родную сестру. Из-за того, что она говорила глупости. Из-за того, что глупости эти трогали, задевали, заставляли, ну…

Думать.

– Отчего ж не веришь? – спросил он, стараясь говорить спокойно. – Вот у меня волшебные дары Аполлона. Всеведущее Око. Могучий ксифос. Их мне передал Кадмил, провозвестник Фебовой воли.

Он замялся. Меч, кажется, и впрямь был волшебным, если учесть то, что с его помощью удалось сделать. Но это было очень паршивое волшебство. И Акрион надеялся, что оно никогда больше не повторится.

– Меч тоже непростой, – закончил он. – И ещё Кадмил знает всё о Семеле, об отце, о том, что со мной было. Я, как и ты, сомневался вначале, но теперь вижу, что он бог.

Фимения тряхнула головой.

– Не верю! – сказала она громко.

Она притиснула ладони к щекам.

– Да где укроемся-то? – Акрион тоже повысил голос. – Мы тут укрыты надёжней всего. Кто нас найдёт в Пирее? В порту, в толкучке этой?

– В порту опасно, – она умоляюще подняла брови. – А в храме всегда покойно и тихо. Там даже богачи деньги хранят, чтобы от воров уберечь… Пожалуйста, пожалуйста, пойдём в храм! В Фебион.

Заломило шею – отзывалась ночь, проведённая на дне лодки. Акрион, сморщившись, помассировал затылок. Он не знал, чему верить. Кому верить. Последние три дня принесли событий больше, чем вся его жизнь; во всяком случае, та жизнь, какую он помнил. Ужасные сны, которые оборачивались явью, ужасная правда, которой он предпочёл бы любую ложь, ужасные дела, что он творил, даже когда пытался оставаться в стороне.