Правда выше солнца

Но, когда они свернули на главную улицу, мощённую гладким камнем, то увидели, что ворота открыты. Копыта гнедого и солового выбили сдвоенный ритм по булыжникам, впереди развернулась широкая площадь, и над ней – вожделенная стена. Стража на воротах была занята: отставив копья, воины деловито потрошили доверху набитую товаром повозку приезжего торговца. Примеривались, должно быть, какую содрать пошлину. Один вскинул голову, проводил взглядом несущихся во весь опор путников – но и только. Видимо, так был увлечён работой, что даже не заметил вымазанное кровью лицо Акриона.

И они вырвались на свободу.

За стеной, кажется, даже дышать стало легче – хотя, на самом деле, здешний воздух вовсе не способствовал свободному дыханию. В пригороде жил и работал мастеровой люд. Именно здесь делали знаменитый эфесский сафьян, вымачивая козлиные кожи в смеси гнилого навоза и мочи. Рядом красили шерсть для не менее знаменитых эфесских ковров. Из чего делали краску, Кадмил точно не знал, но шерсть, развешанная на просушку, воняла так, что слезились глаза.

Вот и берег. Кадмил огляделся, высмотрел вдали оставленную примету – сломанное деревцо. «Теперь главное, чтобы лодка оказалась не месте, – подумал он. – Прятали-то в потёмках.

Но фелука ждала там, где её оставили, в пещере под скалой невдалеке от полосы прибоя. На корме, под дерюгой лежал свёрток с волшебным костюмом. Кадмил, бормоча сквозь зубы проклятия, облачился в сырой комбинезон, пропахший потом и водорослями. Увязая в песке ступнями, вместе с Акрионом столкнул лодку на воду. Хлопнул по крупам гнедого и солового – кони порысили в степь, лишая преследователей последней возможности найти беглецов. Кадмил поглядел им вслед и залез в фелуку (притом, конечно, промочил штанины комбинезона до колен).

Всё это время Фимения, заломив руки, стояла поодаль. Смотрела в сторону, где остался Эфес.

Акрион помог ей забраться в лодку. Влез сам, взялся за вёсла.

– Только бы попутный ветер, – простонал Кадмил, садясь на корму и обвязывая вокруг пояса канат. – О владыка Аполлон, что никогда меня не слышит, услышь хоть раз, пошли попутный ветер!

Он не чувствовал в себе пневмы. Ни на драхму, ни на обол.