Правда выше солнца

Жрецы по всей Элладе взывали к Зевсу-вседержителю, моля смирить непогоду. Взывали к титаниде Дионе, возлюбленной грозного Кронида – она также властвовала над тучами. Просили о помощи Посейдона – пускай шторм прогонит дождевые облака. Обращались к ласковой Деметре, хранительнице жизни: неужели ей не больно видеть гибнущие поля? И, конечно, простой люд молил о заступничестве вечно милостивого Аполлона, всеблагого Диониса, хитроумного Гермеса, кроткую Гестию. К небу вздымался жертвенный дым, богачи заказывали у скульпторов золочёные статуи и дарили их храмам, девушки шли в святилища Афродиты, чтобы посвятить богам любовные утехи.

Всё тщетно.

Приближалось время проводить Панафинейские игры. Большие Панафинеи, праздник, который положено было справлять раз в четыре года. Обычно последняя неделя гекатомбеона превращалась в нескончаемую круговерть танцев, песнопений, шествий – днём и ночью, с факелами и венками, с оливковыми ветвями и корзинами, полными даров. Резали жертвенных быков, коз, овец, сжигали малую долю ради божественного угощения, а после раздавали жареное мясо каждому, кто пришёл на празднество.

В последний день Панафиней две процессии восходили на Акрополь. Самые прекрасные горожанки во главе с царицей отправлялись в Парфенон и облекали статую Афины роскошным расшитым пеплосом. Юноши же, ставшие победителями состязаний, вместе с царём вступали под сень Фебиона. Изваяние Аполлона они украшали священным лавром, а к подножию возлагали золотой лук, стрелы с серебряными наконечниками и усыпанную драгоценными камнями кифару.

Но какой может быть праздник, если само небо обратилось против праздника? Дождь шёл неделю за неделей, и в первой половине гекатомбеона превратился в безостановочный ливень. Ледяные струи сбивали факельный огонь, вода гасила жертвенные курения. Бычьи туши лежали на алтарях, подплывая кровью, не сожжённые, не принятые богами.

Утром четырнадцатого числа гекатомбеона, за неделю до Панафиней, горожане увидели столб дыма, поднимавшийся к небу над Царским холмом.

– Он ворвался в гинекей с факелом, ночью, – говорила Фимения. Нижняя губа её подрагивала, и билась тонкая жилка у виска. – Я спала одна, Рута болела и не могла прислуживать. Лицо у него было такое… Ну, сразу понятно, что один из тех припадков. Поднял меня с ложа, повёл на двор. Позади дворца, помнишь, стояли такие маленькие сараи… А, не помнишь.