Само совершенство

То ли она по природе не склонна была впадать в изумление от неожиданностей, то ли просто приняла как данность: барышне полагается мотаться не только по местам, но и по временам. И решила, что составит мне компанию — вот уж чему я радовалась, чем дальше, тем все больше. Но решение о том, в каком направлении двигаться, надо было принимать мне самой.

— Пошли осмотримся, — велела я с решительностью, которой не чувствовала.

Мы еле продрались сквозь заросли кустов, почти голых, но колючих до невозможности, и выбрались на дорожку.

Некогда ее, видимо, посыпали песком или гравием, а сейчас она смерзлась в твердое неровное полотно, на котором запросто можно было переломать ноги. В конце дорожки сквозь торчащие ветки виднелось какое-то жилище. Я пригляделась.

Это был барский дом, деревянный, с небольшим крылечком и толстенькими белыми колоннами, подпиравшими портик над входом. Должно быть, хозяевам жилось в нем уютно и привольно, вот только… Стоило подойти ближе, как стало понятно, что поместье оставлено уже давно.

Утлый кораблик перестал быть надежным укрытием при малейшей опасности. Ставни закрыты и заколочены, хотя дверь почему-то приоткрыта. Ни человеческих следов, ни пожара, ни явного разорения — однако ясно, что дом перед нами нежилой.

— Ироды, — мрачно отметила Акулина.

— Кто?

— Да баре здешние, кто ж еще. Разве дело — эдак-то жило бросать. Еще и дверь не подперли, как положено. Ироды, стало быть, и есть.

Ну точно мысли мои прочла: я как раз думала о том, как бесчеловечно было бросить на растерзание неведомым бурям желтенькое семейное гнездо.

Решительности прибавилось, хоть и немного.

— Заночуем тут, дров бы только на растопку найти.

Акулька понятливо закивала, и скрылась за углом, а я протопала по крыльцу и ступила внутрь дома. Сквозь дверь проникало немного света, но все равно надо было оглядеться. В полумраке у лестницы белела застывшая фигура, и меня шатнуло от нее при мысли о привидении. Почему бы не встретить призрака в таком печальном и заброшенном месте?

Но нет, это была просто статуя.

Легкомысленная, едва прикрытая Психея торчала посреди запустения надменно и в то же время жалобно. Должно быть, хозяева забыли о ней, или просто не посчитали настолько ценной, чтобы вывозить ее из поместья.

— Жозель, — сказала я сама себе, — француженка. Я ее признал по ноге.

— Бесстыжая, — согласилась из-за моей спины Акулина. — Растелешилась-то.

Она так искренне порицала изваяние, словно оно было живым. Вообще, ей, похоже, не очень-то здесь нравилось.