Лес на Той Стороне

Он был перед ней ничто, его могло раздавить одно присутствие этой силы — но не давило, потому что любой человек так или иначе живет рядом с ней, внутри нее и ее же носит в себе от рождения до смерти.

Три тени сошлись  у ложа мертвого князя. Была третья и последняя ночь — ночь окончательного исхода души. Три тени пели, без голоса и без слов, их песня была в чем-то схожа с унылыми жалобницами старух, но настолько же выше и прекраснее их, насколько созвездие вещих вил выше трех сизых светлячков.

… Долго пряли нить Небесные Пряхи, но и ей пришел конец… Старуха тянула нить, Мать мотала на веретено, но настал срок, взяла Дева железные ножницы, отрезала золотую нить, освободила душу от тела… Теперь смотана пряжа, натянуты нити на ткацкий стан, снует проворный челнок — ткут вещие вилы рубаху для души, ибо прежняя одежда лежит недвижна и безгласна и не может более служить ей… Омоют вещие вилы рубаху в колодце Мокоши, развесят на солнечном луче, выбелят белыми облаками.

И пойдет душа в чистой одежде по радужному мосту, что ведет в Ирий, там увидит дедов и бабок, там найдет приют, пока не настанет ей срок возвратиться…

Из пятен тьмы постепенно выступали три женские фигуры в белых одеждах, под широкими покрывалами, на которых играли звездные искры. Первая — сгорбленная старуха, бойко двигала челноком, вторая — рослая, крепкая женщина в расцвете сил, сматывала готовую ткань, а третья — стройная и гибкая, как звонкая молодая березка, стояла с железными ножницами в руках, чтобы раскроить ткань, сотканную из нити жизни.

Ножницы блестели так остро и больно, что хотелось зажмуриться, но Зимобор не знал, открыты ли у него глаза или закрыты, — ранящий блеск притягивал, и не смотреть было нельзя.

Ножницы щелкали, три вещие вилы склонились над работой, сшивая рубаху. И, наблюдая за этим, Зимобор наконец осознал, что с отцом у него нет отныне ничего общего. Отец теперь во власти вил, и к потомкам он сойдет разве что частым дождичком, как пели старухи.

А все, что привязывало его к земной жизни, окончено и отрезано безвозвратно.

Вот Старуха сгорбленной тенью скользнула к окну, ступила на белое полотенце и шагнула прямо туда, в свет своего созвездия. За нею последовала Мать, и луч начал меркнуть. Неслышная песнь затухала, сам воздух делался теплее и плотнее, действительность постепенно обретала привычные очертания.