Государь

Покинув теплый салон машины, троица прошла через двор четырехэтажного дома сталинской застройки в заснеженный сквер, в сумрачной глубине которого возвышалось какое-то небольшое, и порядком обшарпанное здание. Штукатурку стен изрядно разукрасили матерными шедеврами уличные художники; из темнеющих провалов дверных и оконных проемов несло мочой и какой-то непонятной тухлятиной; а в прорехах кровли вполне можно было разглядеть звезды, равнодушно сияющие в бездонной глубине ночного зимнего неба. Жмущаяся поближе к брату Полина, едва не вступив ногой в кучку мусора весьма подозрительных очертаний, не вытерпела и поинтересовалась:

— А что здесь такое?

— Здесь?.

Глубоко вздохнув, мужчина начал медленно расстегивать пальто.

— Павел, возможно, ты переменил свое решение?

— Нет.

— А твоя сестра?

Полина сначала кивнула, затем спохватилась и отрицательно помотала головой:

— Ни за что! В смысле — я не передумала!.

Одобрительно хмыкнув, одержимый миновал закуток, судя по запаху и кучкам — уже давненько служивший жителям окрестных домов чем-то вроде общественного туалета, и зашел в небольшое помещение.

— Ждите снаружи.

Он немного прошелся, откидывая носком ботинка позвякивающие бутылки и прочий мусор, выбрал более-менее чистый пятачок и повернулся к близнецам:

— Если не передумаете — найдете меня в своих снах.

Не обращая более никакого внимания на буквально пожирающих его глазами подростков, мертвый колдун опустился на колени. Минула одна минута, вторая... А затем мужчина мягко завалился ничком — так, будто из тела разом вынули все кости. Впрочем, Георгий тут же завозился, первым же делом простонав что-то длинное и очень нецензурное — а еще спустя какой-то десяток секунд его сразу с двух сторон подхватили захлебывающийся радостью сын и плачущая от прорвавшихся наконец-то чувств дочь.

— Папулечка!.

— Бать, ты как? Бать, скажи чего, а?..

— Ох, ё!..

Быстро успокоившись, и оценив состояние родителя как умеренно нетранспортабельное (в смысле, на своих двоих до ожидающей их машины он бы точно не дошел), близнецы усадили отца на кучу битого кирпича. Огляделись, вспомнили про таксиста-«помогальщика», одновременно насупились, готовясь к спору — но вместо этого вздрогнули и нервно заозирались от пришедшего к ним ощущения чужой улыбки и ярких слов-образов.